Алексей Берлов выясняет, как доверие делает нас уязвимыми, как с потерей доверия связана пропаганда и почему простая просьба «пожалуйста, поверь мне снова» никогда не работает.
Мы живем в эпоху, когда громкая и активно распространяемая новость может оказаться выдумкой, а голос близкого человека, просящего немного денег взаймы, искусной симуляцией. Несмотря на это, полноценная жизнь всё ещё невозможна без доверия, потеря которого нередко приводит к драматическим изменениям как для отдельных людей, так и для общества в целом.
Обратимся к примерам. Считается, что брак предполагает доверие Что это означает? С одной стороны, это ожидание верности друг от друга (отсутствия измен). Это ожидание подкрепляется представлением о партнере как о честном, любящем и выполняющем обещания. С другой стороны, несмотря на все обещания, измена тем не менее может произойти, что делает партнеров уязвимыми друг перед другом. Доверие предполагает, что партнеры уверены, что они обладают нужными ресурсами (интеллектуальными и психическими), чтобы измены не произошло, но отсутствие измены тем не менее не является гарантированным.
Схожим образом функционирует и доверие государственным системам информирования. Например, официальным данным во время эпидемии или данным по итогам выборов. Если граждане доверяют этим системам, то они ожидают, что полученная информация будет соответствовать действительности, а у самого государства нет поводов её искажать.
Потеря доверия часто воспринимается как предательство и вопрос «Как я могу вернуть твое доверие?» не имеет простого ответа. Собеседник, услышав такой вопрос, имеет моральное право сказать «Никак. Ты просто должен быть или вновь стать человеком, которому я доверяю». Когда наши ожидания не оправдались, мы чувствуем, что ошиблись, мы чувствуем разочарование, которое будет оказывать влияние на наше отношение к этому человеку или институту в будущем.
Предположим, что данные о количестве заболевших, которые предоставили официальные государственные СМИ, оказались ложными. Мы будем склонны не доверять следующей порции информации от этих источников по другой теме даже если эти СМИ попросят нас о доверии.
Потеря доверия приводит к тому, что проекты, основанные на коллективном усилии, становятся проблематичными или невозможными. Мы не склонны инвестировать свои ресурсы, если думаем, что нас могут обмануть. С другой стороны, прямое усилие по возвращению доверия вряд ли эффективно или реалистично — мы не начинаем доверять потому что нас попросили довериться. Доверие не является результатом просьбы доверять.
Таким образом, для начала под доверием я буду понимать такое оптимистическое убеждение, которое предполагает, что кто-то или что-то выполнит определенные ожидаемые нами действия (или не предпримет нежелательных).
Поскольку мы наблюдаем только поведение, а не убеждения людей, мы должны сказать, что мы интерпретируем часть ситуаций как «основанных на доверии/его отсутствии». Однако мы должны допустить, что есть и другие способы объяснить эти ситуации — например, «вынужденное доверие» (нет выбора, нет альтернатив) или имитация доверия (когда в реальности, тот, кто демонстрирует доверие, обладает противоположным убеждением). Иногда из практических соображений (или отсутствия альтернатив) мы можем принимать информацию на веру, не формируя какого-либо устойчивого убеждения. Доверие тем и отличается от простого принятия как данного, что оно предполагает плюс-фактор, задающий последующие ожидания. Его мы и попробуем обнаружить.
1. Характеристики доверия
1.1. Нормативная и предиктивная часть
Как одно из наших состояний, доверие разделяет общие черты одновременно и с верой, и с предсказанием. С одной стороны, доверие не требует обязательной оценки вероятностей или поиска обоснований, а поэтому оно похоже на веру в определенный исход вне зависимости от фактов. Например, супруги верят в верность друг друга, вне зависимости от того, кто конкретно и насколько умело будет пытаться соблазнить их. С другой стороны, доверие походит на предсказание, поскольку оно всё-таки учитывает данные. К примеру, супруги могут иметь большую степень байесовской уверенности, что измены не случится, зная о том, насколько хорош их брак.
Доверие подразумевает эмпирическую или предиктивную часть, основанную на прошлом опыте и позволяющую предсказать будущие события. Например, мы можем сказать: «Этот источник раньше всегда предоставлял правдивую информацию, поэтому я ему доверяю». В случае с доверием всегда сохраняется некоторая степень неопределенности, тогда как в науке присутствует стремление её сокращать, что в пределе должно обернуться ситуацией, где нам уже не нужно доверять, поскольку у нас есть законы, которые точно предсказывают будущие события. Однако полностью избавиться от элемента доверия невозможно, поскольку оно всегда возвращается на этапе передачи знания другим людям. Например, занимаясь наукой, мы должны доверять научным работам своих коллег, их научным результатам, которые не можем проверить лично и так далее.
Также доверие подразумевает и нормативную часть: наше убеждение о доброжелательной природе человека или организации. Например, мы можем сказать «этот человек или эта организация заслуживают доверия». Возвращаясь к определению доверия, указанному в начале, — это оптимистическое убеждение, которое включает в себя убеждение о природе человека или организации: их природа такова, что они, по нашему мнению, предпримут действия в соответствии с нашими ожиданиями.
Частично доверие основано на нашем опыте и данных. Частично — на нормативном утверждении о природе процесса, субъекта или общественного института. Утверждение «Я думаю, что он выполнит обещание» содержит в себе и опыт прошлых выполненных обещаний (предиктивная часть) и утверждение о природе человека «Этот человек надежный, он ценит отношения со мной» (нормативная часть). Нормативная часть помогает преодолеть проблему Юма в её эпистемологическом аспекте (на основании чего мы считаем, что в будущем повторятся регулярности, которые мы наблюдали в прошлом?). Как известно, из серии прошлых событий логически не следует, что всё будет также и в будущем. Тот, кто выполнял обещания, может и обмануть. Но когда мы полагаем, что есть не только серия событий сама по себе, но и актор, наделенный определенным характеристиками (честностью), то мы получаем основание считать, что всё будет так же до той поры, пока сам деятель будет тем же. Иначе говоря, высказывание о том, что «он выполнит обещание» — это всегда ещё и нормативное высказывание о самом агенте. Нюанс в том, что нормативная часть касается не только отдельного случая, но и множества других действий, поэтому и само доверие касается большего числа вещей, чем, например, только соблюдения обещаний.
1.2. Уязвимость
Интуитивно мы знаем, что нам нужно много времени, чтобы начать доверять, тогда как потеря доверия случается мгновенно. В бизнес-школах часто используют разные вариации игр на доверие в духе дилеммы заключенного, которые моделируют повторяющееся взаимодействие между двумя сторонами. Участники заключают сделки, взаимовыгодные при сотрудничестве, но в каждой итерации возможен оппортунистический обман, дающий краткосрочную выгоду одной стороне. Если одна сторона решает «сорвать куш», игра продолжится, но уже без доверия сторон. Участники после этого действуют из позиции подозрения, условия взаимодействия двух сторон ухудшаются — в каждой новой сделке обе стороны зарабатывают меньше. Игра демонстрирует, что большинство участников действуют из принципа доверия, наблюдая за поведением другого участника. Обман разрушает это доверие одномоментно, а восстановление доверия не является линейной тривиальной задачей.
Легкая потеря доверия подразумевает уязвимость субъекта, который доверяет кому-то или чему-то. Аннет Байер утверждает, что эта уязвимость, осознанная или нет, является условием доверия и делает доверие моральной категорией [1]. Доверие содержит в себе личный риск — человек открыт перед возможностью не получить желаемого, не защищен, но идет на это. Этот риск и уязвимость может не осознаваться, но является неотъемлемой частью доверия.
Уязвимость связана и с тем, что нельзя довести предиктивную часть доверия до 100%. Если мы точно знаем, что событие произойдет, оно не требует нашего доверия. Этот гэп отсутствия достаточных данных мы можем описать и как возможность проявить моральную сторону человеческой натуры, как проявление свободы воли, как решение «я готов рискнуть и начать доверять».
Кнуд Эйлер Лёгструп, датский философ и последователь Кьеркегора [2], развивает идею, что доверие — это в первую очередь базовая и неизбежная основа человеческого взаимодействия. Человеческое существование по определению характеризуется взаимозависимостью — в любой момент нашей жизни мы находимся в ситуации, предполагающей нашу зависимость от других людей и зависимость других людей от нас. Если бы мы действовали из позиции подозрения и недоверия, мы не смогли бы обустроить никакую форму совместной жизни, организовать ни один совместный проект. Лёгструп рассматривает это не как «вынужденное доверие», а как базовое доверие, являющееся условием для любых социальных итераций. Мы обычно фокусируемся на негативном аспекте такого доверия — на предательстве, в его же текстах фокус на том, что доверие является позитивным условием для любого человеческого взаимодействия. Доверие — это базовое состояния человека в обществе, а недоверие — искажение, коррозия базовой установки.
Доверие как условие функционирование общества и социальных проектов — сквозная мысль почти всех исследователей, упомянутых в этой статье. Разница в акцентах, например, в акценте на предиктивную часть или на нормативную. Доверие позволяет функционировать межличностным отношениям и социальным процессам. Несмотря на уязвимость и непредсказуемость, без него не функционирует сложное общество [3]. Участники научного сообщества доверяют или вынуждены доверять друг другу, так как не имеют возможности лично проверить все достижения своих коллег. Участники финансового рынка доверяют или вынуждены доверять официальных данным, которые критично необходимо им для принятия решений, так как не имеют достаточных ресурсов, чтобы воспроизвести их самостоятельно (например, уровень безработицы, ВВП, инфляция).
Можно возразить, что в части этих случаев в большей степени речь идет не о доверии в широком смысле слова, а о том, что одна сторона вынуждена доверять или просто принимает на веру какие-то факты. Эту разницу можно увидеть в разнице между выражениями «доверять кому-то» и «полагаться на кого-то». Мы можем полагаться на кого-то в силу отсутствия у нас других вариантов или потому что цена ошибки не очень велика. При этом, легко представить, что серия выполненных обещаний приводит к тому, что «полагаться на кого-то» может постепенно перерасти в доверие. В любом случае разница заключается в том, делаем ли мы суждение о доброжелательной природе того, кому доверяем, в нормативном элементе нашего отношение к субъекту, с которым находимся во взаимозависимых отношениях. В случае доверия этот элемент является существенным.
Возвращаясь к примерам выше, стоит отметить, что многие социальные маркеры выполняют сигнальную функцию, повышающую доверие. Например, публикация в научном журнале или академические регалии автора статьи должны повысить доверие к содержанию статьи. Публикация официальных финансовых данных вместе с прозрачной системой их подсчета должны вызывать доверие у всех участников рынка, такое коллективное доверие базовым общим данным является условием функционирования рынка. То есть часто те, на кого мы вынуждены полагаться, заинтересованы в том, чтобы на базе функционального взаимодействия возникло доверие, иначе говоря, вынужденная необходимость полагаться переросла в доверие.
Наконец, даже если мы говорим о ситуации вынужденной зависимости или формальной готовности полагаться на кого-то, трудно представить, что мы можем полностью устранить элемент ожидания минимальной доброжелательности. Например, мы можем не доверять пилоту, а просто полагаться на него, но скорее всего мы ждем, что он не будет совершать злонамеренные действия по отношению ко всем пассажирам, например, самоубийство. Покупая еду в супермаркете, мы действительно полагаемся на отдел качества производителя и магазина, но одновременно ждем и верим, что продукт не будут целенаправленно отравлены и так далее.
«Доверять кому-то» и «полагаться на кого-то» — это, действительно, разные формы отношения, тем не менее они могут динамично перетекать друг в друга. В дополнение к этому при более глубоком анализе «вынужденности полагаться» мы часто можем найти неартикулированный элемент допущения о характере природы того, на кого мы полагаемся.
Возвращаясь к теме уязвимости, стоит подчеркнуть, что это измерение доверия подчеркивает неинструментальный характер доверия, моральный акт свободного агента, который соглашается на некоторую степень уязвимости для того, чтобы продолжать взаимодействие.
1.3. Доверие в неидеальных условиях
Абстрактный случай двух равноправных субъектов, которые учатся доверять другу другу, встречается редко. Аннет Байер писала, что это ситуация двух богатых мужчин в английском клубе — сам факт присутствия в клубе автоматически сигнализирует одинаковый социальный уровень [4]. Бывают ситуации, когда само присутствие в этом месте, означает одинаковое социальное положение. Эти ситуации возможны, но не являются базовыми или универсальными. Расовые, социальные маркеры влияют на процессы доверия и недоверия между людьми. И большинство ситуаций потери доверия нужно анализировать в контексте неравных положений участников (взрослый-ребенок, доктор-больной, государственный орган-гражданин).
Философ Нэнси Даукас вводит понятие «привилегированного незнания» (privileged ignorance) для описания позиции доминирующей группы, которая не осведомлена о несправедливости, потому что этой группе не нужно быть осведомленной, все работает в их пользу и нет нужды задавать лишние вопросы [5]. Социальная позиция субъекта влияет на тот уровень доверия, который он получает со стороны общества в широком смысле и государства в частности, и тот, кто находится в более выгодном положении предсказуемо может быть не заинтересован в изменении условий взаимного доверия.
Потеря доверия в неидеальных условиях отягощается отсутствием альтернативы. Например, государство может подрывать доверие в своих институтах, не оставляя пространства для маневра — у многих государственных институтов нет альтернативы. Если на данном маршруте ходит только один автобус городской транспортной системы и если он не пришел в нужное время, то человек будет просто ждать — у него нет выбора: хотя доверия больше нет, он вынужден полагаться на этот маршрут автобуса. Другой пример отсутствия альтернативы — взрослый-ребенок: если родитель или опекун предает доверие ребенка, последний оказывается в ситуации отсутствия реальной альтернативы.
Исходя из этих трех параметров доверия — соотношения предитиктивной и нормативной части, уязвимости, неидеальности изначальных условий — можно потенциально наметить диапазон доверия, где с одной стороны, у нас больше эмпирических данных для доверия и наша ошибка не будет иметь тяжелых последствий для всей нашей жизни, а с другой — случаи, когда потеря доверия может приводить к экзистенциальному кризису. В одной группе — доверие механику, которое основано на рекомендациях других пользователей услуги, цена ошибки вряд ли будет экзистенциально критичной, а наличие других альтернатив не делает нас заложником ситуации. Другая группа — группа с высокой уязвимостью агентов: вариативность последствий потери доверия очень высока и непредсказуема (например, последствия предательства доверия ребенка со стороны родителей), отсутствует сознательное и артикулированное согласия на уязвимость со стороны агента, а также отсутствие реальной альтернативы, как в примере с единственным автобусом государственной транспортной системы.
Далее в статье приводятся несколько случаев потери доверия из второй группы.
2. Примеры потери доверия в общественно-политическом контексте.
2.1. Теории заговора и потеря доверия к официальной информации
Ранее общий подход к теориям заговора заключался в том, что они являются формой психопатологии или её признаком. Этот подход утверждал, что некоторые из нас обладают различными психологическими чертами и когнитивными предубеждениями, которые объясняют, почему мы верим конспирологии. В 2020-м году Джозеф Пьер в статье «Недоверие и дезинформация: двухкомпонентная социально-эпистемологическая модель веры в теории заговора» предложил социальное объяснение теорий заговора.
Социальная группа или человек, которые осознают свое несправедливое положение в обществе, теряют доверие к официальным источникам информации этого общества (государственным СМИ, общественным институтам и экспертам) и начинают искать альтернативные источники информации, находя в этих источниках различные теории заговора. Такая позиция делает людей более восприимчивыми к непроверенной информации. Потеря доверия запускает механизм, который приводит к тому, что люди начинают верить теориям заговора.
Причина, по которой люди охотно верят в теории заговора, заключается в том, что эти теории в корне отличаются от авторитетных источников информации. То есть расхождение между официальной научной, политической и социальной информацией является условием приверженности теории заговора, а не случайным свойством. Именно то, что теории заговора радикально отличаются от официальных, устоявшихся идей является причиной, почему люди обращаются к этим альтернативным объяснениям. Мы верим в теории заговора, потому что «хотим» отличаться от мейнстрима.
Это подчеркивает и уязвимость, связанную с доверием, и отсутствие альтернатив в некоторых контекстах (например, отсутствие альтернативы государственному органу, который распространяет официальную информацию).
Если посмотреть на теории заговора как на результат процесса потери доверия официальной информации, то эти теории мы можем назвать рациональными, хотя их рациональность лежит за пределами их непосредственного содержания. Нил Леви в своей статье «Иррациональны ли теории заговора?» [6] пишет, что если группа людей чувствует себя в «опасной среде», то признание того, что официальные источники информации являются ложными, является рациональным шагом: если общество подвергает вас опасности, стоит ли верить этому обществу? Если ты не можешь верить официальной информации, рационально искать альтернативные источники данных. Искаженная рациональностью после потери доверия официальной информации.
2.2. Пропаганда и потеря доверия к собственным эпистемическим способностям
Можно разделить пропаганду на информационную и сигнальную (символическую). Информационная пропаганда индоктринирует — обучает ключевым понятиям и правильному «называнию» мира. Пропаганда сигнальная или символическая — не обучает, это пропаганда действия. Поддержка такой пропаганды — это наглядная демонстрация лояльности. Сообщение может быть любым, важна лишь поддержка сообщения.
В эссе «Сила бессильных» бывший президент Чехии Вацлав Гавел описывает обычную фруктовую лавку, владелец которой вывесил в витрине плакат «Трудящиеся всего мира, объединяйтесь!» [7]. Автор задается вопросом, почему владелец магазина так поступил и верит ли он в это послание? Волнует ли его этот слоган? Вероятно, плакат был прислан ему из отдела пропаганды и агитации коммунистической партии Чехословакии, из «базы вместе с луком и морковью» и, возможно, если бы он его не повесил, у него возникли бы некоторые проблемы. Это пример символической пропаганды — сообщение не имеет первостепенного значения, важна лояльность.
Более того: чем более абсурдно сообщение, тем важнее его поддержка, так как это лояльность в чистом виде. Например, руководитель страны (и государственные СМИ вслед за ним) говорит, что пандемия побеждена, хотя жители страны наблюдают рост количества заболевших вокруг. Можно вспомнить сказку Андерсена о голом короле: противоречие между официальным сообщением (король в новой одежде) и тем, что видит человек (король голый), доведено до предела. И что будет, если стражник попросит зрителя описать в деталях одежду короля?
Лиза Уиден в своей статье «Действуя как будто» рассказывает историю солдата М., которая, согласно различным источникам, на самом деле имела место во время президентства Хафиза аль-Асада в Сирии [8]. Высокопоставленный офицер пришел в воинскую часть и приказал солдатам рассказать о снах, которые они видели прошлой ночью. Рассказ первого солдата: «Я увидел в небе образ вождя, и мы поднялись по огненным лестницам, чтобы поцеловать его». За ним последовал второй солдат: «Я видел, как вождь держал в руках солнце, и он сжимал его до тех пор, пока оно не рассыпалось». Солдат следовал за солдатом. Каждый превозносил величие лидера. Когда подошла очередь М., он вышел вперед, отдал честь прибывшему офицеру и сказал: «Я увидел, что моя мать — проститутка в вашей спальне». В сновидении солдата М. фигура матери символизирует страну, а ее роль во сне означает тяжелое положение страны. За символическое неповиновение солдат М. был избит и понижен в должности.
Постепенно противоречие между сообщением пропаганды («мы все видим один сон про вождя», «король в новой одежде») и наблюдаемой реальностью («я знаю, что никто из нас эти сны не видел», «король голый») нарастает и в целях выживания субъекту проще отказаться от доверия своим эпистемическим способностям и самостоятельному поиску истины. Потерю доверия к самому себе или эпистемическую несправедливость, направленную на самого себя, можно назвать интроспективной эпистемической несправедливостью. Эту ситуацию можно сравнить с ситуацией жертвы бытового психологического насилия, случаем газлайтинга и так далее.
Понятие «эпистемической несправедливости», введенное Мирандой Фрикер [9], относится к неспособности субъектов выразить свои знания или осмыслить свой опыт из-за широкого спектра возможных социальных предрассудков в отношении них лично или группы, которую они представляют. Согласно Фрикер, существует два типа эпистемической несправедливости: свидетельская (testimonial) и герменевтическая (hermeneutical). Первая — это недоверие родителей истории ребенка не из-за содержания истории, а из-за того, что «дети любят придумывать», то есть по неэпистемическим причинам. Наиболее известным примером второго типа является понятие «сексуальное домогательство» (sexual harassment): трудно или невозможно описать личный опыт сексуального домогательства без соответствующего понятия о нем. Люди, подвергающиеся такому виду жестокого обращения, могут испытывать дискомфорт и страдания, но они могут быть не в состоянии точно описать это самим себе или обществу. Отсутствие доступных герменевтических инструментов приводит к такому типу несправедливости, поскольку печальный опыт невозможно сформулировать и передать.
В случае пропаганды оба эти типа переплетены. С одной стороны, пропаганда сужает герменевтические ресурсы до узкого пространства разрешенных слов (hermeneutical injustice). С другой стороны, в случае нарушения этого кодекса, общество приписывает субъекту дискредитирующие мотивы и наделяет социальными ярлыками (testimonial injustice), тем самым подрывая доверия всем его будущим словам. В данном случае отказ от доверия своему опыту является эффективным и рациональным инструментом, это способ социального выживания.
Если теории заговора начинаются с потери доверия, то в данном случае потеря доверия — это результат воздействия пропаганды. В двух этих примерах есть место и высокой степени уязвимости, и отсутствию реальной альтернативы.
3. Проблема восстановления доверия
Прямая критика содержания теории заговора обычно не влияет на ее сторонников, так как причина веры в теории заговора не является эпистемической, она не связана с содержанием конкретной теории, а с изначальной потерей доверия официальным источникам информации. Потеря доверия — это побочный результат другого процесса и «атаковать» надо не саму теорию.
«Отключение» пропаганды не приводит автоматически к возврату доверия. Источник и причина потери доверия по отношению к своим интеллектуальным способностям — ощущение риска за личное высказывание, за несоответствие высказывания сообщению пропаганды, противоречие между сообщением и наблюдаемой реальностью, то, что выше было названо интроспективной эпистемической несправедливостью. «Отключение» устраняет причину, но доверие уже утеряно.
Философ Онора О’нил рассуждает о том, что тотальная прозрачность и тотальная подотчетность не приводит автоматически к возникновению доверия [10]. С одной стороны, предоставление всех данных и полный контроль не ведут автоматически к уверенности в доброй природе этого процесса, с другой стороны, система с тотальной прозрачностью распространяет и ложь, и обман. Сколько бы регалий доктора мы не знали, сколько бы чек-листов он не заполнил, это не исключает риска для нас и не создает доверия автоматически. Скорее такое доверие может возникнуть после доверительного разговора с доктором (безусловно, вместе с анализом его регалий), разговора о его ценностях, его сложных случаях, его мотивации, но у доктора, вероятно, нет времени на все это из-за необходимости заполнять документы, связанные с медицинской бюрократией. В этом контексте О’нил подчеркивает разницу между доверием (trust) и доверительностью (trustwothines), чтобы указать, что само по себе доверие правильно работает лишь в ситуациях доверительной коммуникации.
Отсутствие прямой связи между прозрачностью и уровнем доверия хорошо видно в авиационной индустрии. С одной стороны, это одна из самых прозрачных и зарегулированных индустрий в мире, где инцидент любого масштаба расследуется тщательно и публично, а действия пилотов записываются и протоколируются. С другой стороны, это вид транспорта традиционно ассоциируется с фобиями и низким уровнем доверия.
Прямое возвращение доверия, например, упомянутые выше прозрачность и тотальная подотчетность, — это утопическая идея потому что само по себе доверие является побочным продуктом других процессов.
«Как я могу вернуть твое доверие?» — говорит Алиса после ситуации, которая воспринимается как предательство со стороны Бориса (например, супружеская измена). Вопрос не имеет особого смысла: Алиса не должна фокусироваться на доверии, так как это может восприниматься просто как имитация, попытка создать видимость — человек долгое время демонстрирует нужное поведение, выполняя предиктивное, но не нормативное условия доверия. Правильный (и довольно жестокий) ответ на этот вопрос: «Никак. Ты должен быть или вновь стать таким человеком, которому я доверяю». Что означает, что множественное повторение выполнения обещания не приводит автоматически к восстановлению доверия.
Юн Эльстер в серии статей и книге «Sour Grapes. Studies in the Subversion of Rationality» [11] рассуждает о некоторых ментальных и поведенческих состояниях, которые не могут быть достигнуты напрямую, через волевое усилие или прямое намерение. Вместо этого они возникают в качестве побочного эффекта других действий или обстоятельств. Эти состояния не возникают «по запросу».
Человек не может усилием воли заснуть или обмануть самого себя. Другой пример таких «недостижимых состояний» — это искренность и спонтанность: чем больше человек сознательным усилиям пытается их добиться, тем ригиднее, скованнее он будет чувствовать себя сам и казаться таким для проницательных собеседников. В общественном смысле Эльстер рассматривает побочные эффекты различных общественных коллективных процессов или проектов. Например, участие в суде присяжных может дать человеку опыт публичных дискуссий, опыт многогранности восприятия одного события, научить разумному сомнению, интеллектуальной скромности. Но только при условии, если человек всерьез был сконцентрирован на содержании самого дела, был эмоционально вовлечен в него. Была осознаваемая ответственность и реальная возможность ошибки. Эльстер подчеркивает, что эти эффекты возникают только если участники верят в самостоятельную ценность процесса, в котором они участвуют.
В примерах выше потеря доверия приводила к побочному результату в виде большей склонности искать альтернативную информацию и, в итоге, к вере в теории заговора. В другом примере — сама потеря доверия являлась побочным эффектом (пропаганды). В этом смысле и возвращение доверия должно или может реализовываться непрямым способом, как побочный продукт.
Утилитарная этика затрудняет понимание этого процесса. Возвращение доверия — это не операция повторения, которая на определенном этапе возвращает доверие. Скажем, муж не изменял жене в течение десяти лет и теперь ему можно доверять. Предсказательная и нормативная части существуют параллельно и вторая не выводится из первой. «Алиса доверят Борису» всегда больше и не исчерпывается любым количеством «Алиса доверят Борису в том, чтобы Борис сделал X» [12]. «Алиса доверяет Борису» не описывается количественно (перечислением в чем именно Алиса доверят Борису), так как это и суждение о природе Бориса, о его доброжелательности и добрых намерениях.
Участие в проекте, основанном на коллективно разделяемых ценностях, может способствовать формированию доверия. С одной стороны, такое участие позволяет нам ближе узнать тех, кому мы потенциально можем доверять; с другой — сам процесс совместного действия трансформирует его участников, как это видно, например, в случае суда присяжных. При этом важно, чтобы сам процесс имел самостоятельную ценность или опирался на внутренне значимые основания.
В этом контексте именно деонтологическая этика (этика принципов) и этика добродетели в наибольшей степени отражают структуру такого формирования доверия. Алиса может вновь начать доверять Борису, если убедится, что принципы важны для Бориса вне зависимости от конкретной ситуации потери доверия, вне его утилитарного желания вернуть доверие. Или Алиса может вновь начать доверять Борису, если убедится, что Борис обладает набором определенных качеств, это стало частью его характера, натуры. Пользуясь только языком утилитарной этики мы рискуем не понять этот процесс возвращения доверия.
Когда мы хотим вернуть доверие, мы должны перестать возвращать доверие, а сосредоточиться на процессе, который обладает для нас самостоятельной ценностью, побочным продуктом участия в котором может (без гарантий) являться доверие. Если говорить об общественно политическом контексте, то это любые формы публичных неимитационных дискуссий, когда мнения сторон учитываются в финальном решении. Или вовлечение групп, которые воспринимают свое положение в обществе как уязвленное, в механизмы управления, распределения ресурсов, в серию реальных дискуссий, которые приходится вести в любом обществе для распределения ограниченных ресурсов. Резюмируя: это создание общественных институтов, цели которых направлены на решение конкретных задач, которые действуют в условиях балансирования ограниченных ресурсов и участие в которых не носит имитационный характер, то есть приводит к осязаемым результатам.
Является ли этот, говоря откровенно, сложный и непредсказуемый механизм, универсальным для всех случаев возвращения доверия? Безусловно, нет. Легко можно представить множество случаев, когда признание ошибки и последовательное выполнение нужного действия скорее всего приведет к возвращению доверия. Скажем, если автобус серьезно опоздал, не нужно вовлекаться в совместный проект с транспортной компанией. Если компания принесёт извинения, и в течение значительного периода автобус будет приходить вовремя, доверие восстановится.
Тем не менее есть много случаев, когда инструментальное понимание доверия не приводит нас ни к его адекватному пониманию, ни к его возвращению. В частности, эти случаи могут быть связаны со степенью нашей уязвимости по отношение к человеку или структуре. Чем больше наша уязвимость и чем меньше у нас альтернатив, тем меньше нам помогает в понимании и возвращении доверия инструментальный подход. Например, безусловное доверие ребенка — родителю или доверие гражданина общественной структуре. В этих случаях не было формального процесса согласия на доверие и, соответственно, согласия на уязвимость: у ребенка нет возможности выразить согласие на зависимую позицию от своих родителей, так же как и гражданин обычно не дает артикулированное согласие на уязвимость. Также в этих случаях нет реальной или простой альтернативы. Инструментальное понимание доверия не поможет его восстановить и не поможет до конца понять, что произошло, эти события могут и часто воспринимаются как глобальное экзистенциальное предательство.
***
Доверие обладает сложной структурой — включает в себя эмпирическую и нормативную часть, подразумевает согласие на уязвимость со стороны доверяющего (часто это согласие носит неартикулированный характер), а также отражает в себе неравные социальные позиции. Внутри общества разрушение доверия может быть как тем, с чего начинается эрозия социальных и политических систем, так и наоборот — негативным результатом разрушения общественных связей.
Доверие — воздушная материя, легко разрушаемая и не достигаемая прямым действием. Зачастую потеря доверия и восстановления доверия — это побочные эффекты других процессов. Доверие избегает прямого усилия и выпадает в качестве сопутствующего и хрупкого осадка в результате сложного социального и межличностного процесса. Возвращение доверия — это отдельный проект, с самостоятельной целью, ценностью и критериями успеха.
Наличие доверия выгодно людям и обществу в целом, но само появление доверия не связано с прямым преследованием выгоды. Доверие, являясь частью почти любого инструментального, прагматичного общественного акта, само не исчерпывается инструментальным языком.
Примечания:
1. Baier Annett, «Trust and Antitrust», Ethics, Vol. 96, No. 2, pp. 231-260, Published By: The University of Chicago Press, 1986; p. 235.
2. Løgstrup Knud Ejler, «The Ethical Demand», University of Notre Dame Press, 1997.
3. Brennan Johnny, «Trust and the Plea for Recognition», The Philosopher, 2024.
4. Baier Annett, Ibid, p. 248.
5. Daukas Nancy, «Epistemic Trust and Social Location», Episteme 3 (1–2): 109–24, 2006.
6. Levy Neil, «Is Conspiracy Theorising Irrational?» Social Epistemology Review and Reply Collective 10 (8): 65-76, 2019.
7. Havel Vaclav, «The Power of the Powerless», https://hac.bard.edu/amor-mundi/the-power-of-the-powerless-vaclav-havel-2011-12-23, 1978.
8. Wedeen Lisa, «Acting ‘As If’: Symbolic Politics and Social Control in Syria», Comparative Studies in Society and History, vol. 40, no. 3, pp. 503–23, 1998.
9. Fricker Miranda, «Epistemic Injustice: Power and the Ethics of Knowing», Oxford University, Press, 2007.
10. Onora O’Neill, «A Question of Trust», BBC Reith Lectures, 2002.
11. Elster Jon, «Sour Grapes. Studies in the Subversion of Rationality», Cambridge University Press, 2016.
12. Faulkner, Paul, «The Attitude of Trust Is Basic», 2007. Автор доказывает, что доверие — базовая характеристика, несводимая к конкретному действию, объекту, обещанию, то есть «А доверят Б» больше чем «А доверят Б, что он сделает Х».