Андрей Коченков перевёл рецензию Ричарда Рорти на книгу Селларса, в котором американский философ пробовал совместить научный реализм с когерентистским взглядом на истину.
Эта книга – Локковские лекции 1966 года, с добавленной главой – слишком богата содержанием и слишком трудна, чтобы её можно было должным образом обобщить в рамках рецензии. Селларс попытался лаконично и в обобщающей форме представить выводы буквально десятков своих ранее опубликованных работ, добавив немало нового материала. В результате текст получился предельно плотным и сложным. Для знакомых с его прежними публикациями, эта книга прольет на них свет и прояснит их взаимосвязи. Людей незнакомых же она, боюсь, может просто сбить с толку. Очень жаль, что такая сложность оказалась необходимой. Селларс – самый оригинальный и дальновидный систематический философ из ныне пишущих по-английски, и он заслуживает гораздо большую аудиторию, чем та, которую привлечёт эта книга.
Вместо того чтобы пересказывать её, я выберу лишь одну из множества предлагаемой книгой тем, и скажу несколько слов о следствиях одной-единственной доктрины – трансцендентального идеализма, – оставляя в стороне то, что лишь косвенно связано с этой темой. Значительная доля недоумения, которое может испытать читатель Селларса, проистекает из его настойчивости в утверждении трансцендентальной идеальности воспринимаемого мира – взгляда, согласно которому не существует таких вещей, как цветные объекты. В наше время подобное скептическое предположение обычно рассматривают как симптом болезни, которую следует лечить терапией в стиле Боусма или при помощи аргумента парадигмального случая [1]. Но Селларс принимает это предположение как корень современной философии, а также центр кантовской мысли, и спрашивает, как нам сделать его осмысленным. В общих чертах его ответ таков: это предположение следует понимать как сокращённую форму утверждения, что понятия, в терминах которых мы ныне, в обыденном здравом смысле, описываем мир, могут быть не самыми лучшими из возможных. В частности, утверждается, что научное исследование может снабдить нас лучшими понятиями. Этот «научный реализм» является базовым для позиции Селларса и сам по себе не аргументируется – разве что косвенно, посредством указания на ad hoc характер инструменталистских попыток выделить некоторый слой языка («база наблюдения») как не подлежащий улучшению. (Cf. p. 144.)
Если научный реализм истинен, то цветные объекты – это явления, а не реальность: в кантианских терминах Селларса, «esse материального мира есть concipi … он существует лишь “в” актуальных и достижимых репрезентациях мира» (p. 53). «Рамка здравого смысла трансцендентально идеальна» (p. 148). Можно представить оппонента, которая возразит: не означает ли это, что выражение «мой письменный стол» ничего не обозначает? Что утверждение «мой письменный стол коричневый» ложно? Значительную часть книги можно рассматривать как ответ на эти вопросы. Нет, говорит Селларс: мы можем избежать этих парадоксов, если дадим надлежащие интерпретации понятиям «обозначение» и «истина». Эти интерпретации сводятся к тому, что ни одно из этих понятий не обозначает отношения слово-мир. Оба, скорее, касаются ходов в языковой игре. В главе 3 даётся развернутая защита тезиса о том, что «экстенсионалы – предельные случаи интенсионалов и не могут быть поняты отдельно от них» (с. 77), – тезиса, который позднее разъясняется так: «обозначаются именно интенсионалы, и именно за них отвечают [термины]» (p. 86). В главе 4 приводится определение «истинного» как означающего «семантически утверждаемое» (p. 101); этот тезис раскрывается в утверждении, что роль предложений вида «S истинно» состоит в том, чтобы санкционировать запись (на бумаге или, так сказать, в уме) содержащегося предложения «S» (pp. 101–102). В главе 5 вводится понятие «истина quoad идеальная концептуальная структура», в терминах которой можно прояснить мысль о том, что высказывания, утверждающие существование столов, будучи истинными, тем не менее принадлежат «неадекватной» концептуальной структуре. Далее я попытаюсь несколько подробнее пояснить смысл каждой из этих трёх доктрин.
Чтобы понять «обозначает», считает Селларс, мы должны сначала понять «отвечать за» («stands for»). Рассматривая последнее, Селларс утверждает, что когда мы говорим: «“Треугольник” отвечает за треугольность» или «“Коричневый” отвечает за коричневость», мы классифицируем языковые выражения, а не соотносим их с внеязыковыми сущностями. Такие термины, как «коричневость» или «треугольность», – говорит он, – можно свести к терминам, которые отсылают к языковым ролям, а именно (используя его обозначение заключения в точки, позволяющую образовывать выражения, являющиеся общими именами для всех языковых выражений, играющих данную роль) [2] – к терминам •треугольник• и •коричневость•. Такие термины аналогичны выражению «пешка» (как если бы мы говорили: «за пешку здесь отвечают бутылочные крышки»), а утверждение вроде «“Коричневый” отвечает за коричневость» устранимо в пользу «“Коричневый” это •коричневый•», которое, в свою очередь, сводимо к системе утверждений о допустимых конфигурациях надписей и высказываний вместе с другими надписями и высказываниями, с объектами и событиями и с неязыковым поведением – утверждений, которые определяют модус или учрежденное правилами поведение, которое по аналогии удобно называть языковой игрой. (p. 107).
Далее, говорит Селларс, то, что верно для «отвечать за» в случае прилагательных, верно и для «обозначать» в случае существительных и определённых дескрипций. Здесь также нет отношения между языковым и неязыковым; напротив, мы вновь имеем выражения, сводимые к утверждениям, которые определяют языковую игру. (Cf. pp. 83 ff.) Так, он предлагает разъяснять «“Платон” (в E) обозначает учителя Аристотеля» как: «для некоторого (смысла) S, “Платон” (в E) отвечает за S, и S материально эквивалентен •учитель Аристотеля•». (Где «S материально эквивалентен •учитель Аристотеля•» истинно тогда и только тогда, когда: (x) x есть S тогда и только тогда, когда S есть учитель Аристотеля.) Обозначается при этом «индивидуальный смысл» •учитель Аристотеля•, а не существо в мире; хотя лишь благодаря фактам о чём-то в мире мы можем сказать, что именно этот смысл и является обозначаемым.
Но – и это принципиально – факты о мире суть факты только внутри некоторой языковой игры, а именно такой, правила которой предписывают употреблять «Платон» и «учитель Аристотеля» приблизительно в одних и тех же случаях. Мысль Селларса, как мне кажется, состоит в том, что предложения, фиксирующие обозначение, никогда не делают ничего сверх соотнесения употребления одного выражения с употреблением другого: пользуясь такими предложениями, мы не «выходим» из языковой игры в мир. Часть силы последнего тезиса видна на примере вроде «“Сатана” обозначает Дьявола», где отсутствует что-то внеязыковое, с чем языковое выражение могло бы соотноситься. Предположение Селларса, что мой письменный стол может находиться в том же положении, что и Дьявол – что он может быть чем-то, чьё esse есть concipi – подкрепляется тем, что Селларс показывает, как мы можем пользоваться понятием «обозначение» даже внутри мира явлений. Мы можем давать имена несуществующим вещам, и потому сила обозначения выражения «мой письменный стол» не является ключом к трансцендентальной реальности стола.
Селларс также утверждает, что мы можем обладать истиной о вещах, которые не существуют. Сказать, что «истинно» означает «семантически утверждаемо», значит сказать, что для языкового выражения быть истинным значит быть правильным ходом в некоторой языковой игре. Правильность, разумеется, определяется тем, какие другие ходы в языковой игре уже были сделаны, – например, какие другие утверждения были подтверждены, – подобно тому, как допустимость хода в шахматах зависит от того, какие фигуры и как уже были передвинуты. Правила английского языка санкционируют утверждение «There is a brown desk here» («Здесь есть коричневый стол») и «Brown desks exist» («Коричневые столы существуют») при наличии утверждения (или утверждаемости) определённых предложений, сообщающих о разного рода наблюдениях; последние, в свою очередь, санкционируются утверждением (или утверждаемостью) предложений, которые утверждают надёжность сообщений наблюдателя (поскольку он знает язык, находится в нормальном состоянии и т. п.). Не существует примитивного уровня истины, на котором мысль или язык непосредственно сталкиваются с реальностью без посредства санкционирующих утверждений. Истинность заключается в когерентности. Так, когда-то существовала когерентная языковая игра, в которой было допустимо говорить, что существуют дьяволы; и в той языковой игре, в которую мы сейчас играем в рамках английского языка, истинно говорить, что существуют коричневые столы. Но наука может когда-нибудь заменить эту языковую игру другой.
Интерпретация фундаментальной формы «истинно» как «истинно в концептуальной структуре Sᵢ» (где концептуальная структура – это «общая игра», в которую играют, например, пользователи современного французского, немецкого и английского) позволяет Селларсу сказать, что утверждение о существовании коричневых столов истинно, поскольку оно истинно в нашей концептуальной структуре. (Cf. pp. 132–3.) Но как он может сказать, что в другой, «более адекватной» концептуальной структуре (центрированной вокруг ненаблюдаемых микрочастиц, а не воспринимаемых объектов) это же утверждение может не оказаться истинным? Всё здесь зависит от того, можно ли придать смысл выражению «более адекватная», не сводя его либо к бессмысленному «более истинная», либо к неясному «содержащая больше истин». Если фундаментальный смысл «истины» относителен языковой игре, то мы не можем использовать большее число истин как маркер превосходства одной языковой игры над другой. Селларс ясно видит эту проблему и считает (справедливо), что придание смысла «более адекватной» в этом контексте составляет «само сердце предприятия» (p. ix). Если ему это удастся, то он сделает трансцендентальный идеализм респектабельным, примирив его с эмпирическим реализмом – показав, как тезис о нереальности воспринимаемого мира может сочетаться с признанием существования коричневых столов в качестве простой истины.
Эта проблема, как объясняет Селларс в главе 5, решается через различение между «истиной» и «изображением» (picturing). Следуя Логико-философскому трактату, Селларс предлагает нам мыслить знаки, из которых состоят надписи базовых эмпирических предложений языка (или, в случае ментальных предложений-мыслей, нейронные импульсы, которые их составляют), как стоящие в отношении изображения к объектам в мире. Каждая языковая игра образует «метод проекции» одного множества объектов на другое (p. 135). «Изображение, – говорит Селларс, – есть сложное фактуальное отношение, и как таковое принадлежит совершенно иной категории, нежели понятия обозначения и истины» (p. 136) – поскольку, по-видимому, последние включают представление о правильной утверждаемости, тогда как первое – нет. Далее, «изображения, подобно картам, могут быть более или менее адекватными» (p. 135). Следовательно, сказать, что языковая игра-преемница будет адекватнее нашей, значит сказать, что будущие «аналоги» некоторых прежних понятий (например, «вихрь частиц с такими-то и такими-то особенностями» вместо «коричневого стола» и «некоторый галлюцинаторный образ» вместо «Дьявола») таковы, что описывающие их предложения, рассматриваемые как знаки, образуют лучшие карты мира.
Но такой способ выражения мысли, кажется, лишь откладывает проблему: теперь мы хотим знать, посредством каких параметров следует описывать эти общие для всех языковых игр объекты, чтобы увидеть, что где-то они были отображены лучше. Это выглядит как неразрешимая загадка, поскольку равносильно вопросу о познании вещи-в-себе: как можно описать объекты, которые не являются объектами какой-то одной языковой игры в большей степени, чем объектами любой другой. Здесь Селларсу нужен общий для всех возможных языковых игр словарь, пригодный для формулировки критериев адекватности отображения. Он полагает, что такой словарь у него есть. В дразняще кратком фрагменте он говорит нам, что чисто формальные аспекты логического синтаксиса, когда они корректно распутаны, дают нам такой способ выражения, который абстрагируется от черт, различающих специфические концептуальные структуры, и позволяет нам сформировать понятие области объектов, которые «изображаются» одной лингвистической системой одним способом (менее адекватно), а другой – другим (более адекватно). (p. 140)
Но единственный пример этих «формальных аспектов», который нам предлагается, – это «логические или “формальные” критерии индивидуальности, применимые к любой описательной концептуальной рамке», и «логические критерии, которые в общем различают n-местные и m-местные предикаты» (pp. 139–140); и далеко не очевидно, что они достаточно мощны, чтобы выполнить требуемую работу. До тех пор, пока Селларс не раскроет эти идеи, я полагаю, что его проект придания смысла «изображению» следует признать повисшим в воздухе. Возможно, ему следовало бы просто сказать, что сама по себе идея «лучшего изображения» достаточна для перехода к понятию «более адекватного» (а тем самым – корреспондентной истины, а не внутриструктурной истины как когерентности), даже если у нас нет словаря, в терминах которого мы могли бы выделить изображаемые объекты способом, нейтральным в отношении к языковым играм. Или, возможно, ему следовало бы просто истолковывать «более адекватное» в терминах знакомых, хотя и сложных критериев, на основании которых мы сегодня говорим о том, что наша наука более адекватна, чем древнегреческая. Но я не думаю, что он может оставаться в принятой им позиции.
Я заключаю, что Селларс в этой книге не решил главную проблему, которую ставит перед собой. Но остановиться на этом означало бы создать крайне несправедливое впечатление о книге в целом. Я даже не упомянул места, в которых (блестяще) обсуждается философия сознания, – равно как не затронул заключительную главу с её захватывающей неокантианской трактовкой понятия «морального правила». Я также оставил без внимания историко-философские прозрения, которыми особенно богато обсуждение Декарта и Канта в первых двух главах; выявление диалектических отношений между классическими философскими системами всегда было одной из сильных сторон Селларса, и в этих главах он превосходит самого себя. Я ограничился тем, как Селларс трактует столкновение между наукой и здравым смыслом.
В качестве заключительного замечания добавлю: характер подхода Селларса к философии и трудность его системы определяются его отношением к упомянутому столкновению. Он принимает столкновение как данность и видит задачу философии в том, чтобы предоставить сложный и тонкий набор различений, в терминах которых обе стороны могут быть примирены. Напротив, витгенштейновская традиция не видит никакого столкновения и понимает задачу философии как развечание видимости такого столкновения – не путём проведения изощрённых различений, а путём принятия инструменталистского подхода к науке. Третья позиция принадлежит Куайну: как и Селларс он придерживается научного реализма, но он отбросил бы понятие различных концептуальных структур как пережиток различения аналитического и синтетического и просто настаивал бы на прямой ложности утверждений здравого смысла, учитывая превосходящую объяснительную эффективность их научных аналогов. И витгенштейновская, и куайновская позиции проще, изящнее и легче для усвоения, чем позиция Селларса. Но цена изящества – парадокс; и в конечном счёте нам, возможно, придётся заниматься философией, не ища легких путей, и проводить все те различения, которые, по мнению Селларса, нам необходимы.
Sellars, W. Science and Metaphysics: Variations on Kantian Themes. New York: Humanities P., 1968.
1. Прим. переводчика – Отс Колк Боусма (Oets Kolk Bouwsma, 1898–1978) – американский философ датского происхождения, принадлежащий к традиции философии обыденного языка и витгенштейнианства. Боусма считал, что вместо опровержения скептицизма, необходимо показать его бессмысленность, что он и пытался осуществить в своих работах. По приглашению Гилберта Райла Боусма прочитал первые Локковские лекции в 1950–1951 годах; изначально предполагалось, что их прочтёт сам Витгенштейн, но тот отказался. См. Bouwsma O. K. The Blue Book // The Journal of Philosophy. 1961. Vol. 58. No. 6 (Mar. 16). P. 141–162. Аргумент парадигмального случая – форма аргумента против философского скептицизма, распространённая среди философов обыденного языка. Он указывает на парадигмальные случаи употребления таких терминов, как «знание», «существование» или «видеть», показывая, что в реальной языковой практике они имеют определённые (пусть и не эксплицированные) критерии, не совпадающие с критериями, предъявляемыми скептиком. Скептическое сомнение, согласно этому аргументу, вводит альтернативное, специализированное значение этих терминов, подменяя им обыденное понимание. Одним из первых философов, эксплицитно использовавших этот аргумент, считается Норман Малкольм. См. Малкольм Н. Мур и обыденный язык // Аналитическая философия: Избранные тексты / сост., вступ. ст. и коммент. А. Ф. Грязнова. М.: Изд-во МГУ, 1993. С. 84–99.
2. Прим. переводчика – заключение в точки (dot quotation) – обозначение, введенное Селларсом для маркировки ролей терминов в языковой практике без привязки к конкретному языку. Так, термины «красный» и «red» играют одну роль – обозначают красные вещи в русском и английском языках. Роль обоих терминов можно обозначить как •красный•. См. Sellars W. Grammar and Existence: A Preface to Ontology // Mind. 1960. Vol. 69, No. 276. P. 499–533.
Сведения о прозрачности подготовки материала: (1) автор благодарит Анастасию Пуртову и Максима Евстигнеева за помощь в переводе; (2) редакционной подготовкой материала занимался Алексей Кардаш; (3) для подбора более благозвучных и грамматически корректных вариантов перевода нескольких предложений использовались большие языковые модели; (4) конфликт интересов отсутствует.