Поддержать

Императив отрицания

Ален Бадью

Loading

Предисловие переводчика

«Императив отрицания» (1995) — это неизданная короткая статья Бадью, посвященная книге Ги Лардро «Правдивость. Очерк негативной философии» (1993). Она была опубликована только в переводе на английский, с которого и выполнен перевод ниже, но со сверкой цитат из книги Лардро по оригинальному французскому изданию. В рукописи спустя почти 20 лет после заметки «Ангел пролетел» Бадью вновь обращается к мысли Лардро — и на сей раз куда более благожелательно (тем паче, что и взгляды Бадью начиная с 1985 года не подразумевали классистскую политику, за отсутствие которой он критиковал ранних Жамбе и Лардро) 1, пускай и вновь не без критики. Вместе с рецензией Агамбена на предыдущую книгу Лардро и отзывом самого Лардро на Делёза как историка философии рукопись Бадью дает представление о «негативной философии» позднего Лардро, которая своеобразно сочетает неоплатонизм, кантианство и лаканизм — и выдвигает императив правдивости (в пику фальсификации или потенциям ложного, как у Делёза) в качестве «защиты прав реального» в речи или дискурсе.

Сколь бы редки ни были философские книги, существует множество книг «по философии». Назовем книгами «по философии» — среди которых встречаются весьма достойные — те, что делают своим предметом философские тексты и отсылки к ним: будь то комментарии, история, разъяснение, популяризация или критика. Философской же книгой назовем ту, что предлагает некую философию. Не больше и не меньше.

Без философских книг книги по философии лишились бы всякого реального. Следует уяснить, что в философии нечто реальное существует лишь в форме философских тезисов, задача которых — прорезать ткань мнения; книги же по философии чаще всего пытаются обойтись этим самым мнением. Вшить обратно в полотно мнения — или, по выражению Лакана, в дискурс Университета — те философские тезисы, что изо всех сил пытались от него оторваться: таков упорный труд книг по философии. Как бы мог сказать Платон: вернуться в пещеру. Впрочем, он и сам утверждает, что возврат туда необходим.

«Правдивость» Ги Лардро — это философская книга. Таким образом, прежде всего мы отдадим должное ее реальному измерению. Впрочем, Лардро уже давно сводит счеты с кажимостью, или подобием, во имя того реального, которое для него отмечено маоистским бунтом конца 1960-х годов. Неслучайно в подзаголовке «Ангела» — книги, написанной им вместе с Кристианом Жамбе [Jambet & Lardreau 1976], — встречается весьма амбициозное выражение: «К кинегетике подобия» (Pour une cynégétique du semblant)2. Более того, мы увидим, что реальное этих тезисов — в контексте лакановской дисциплины, к которой Лардро был восприимчив с самого начала, — предполагает определенные тезисы о самом реальном.

Что отличает собственно философскую волю? Она неизменно синтезирует в себе акт, посредством коего мысль, с одной стороны, решительно, вплоть до насильственного разрыва отделяет себя от софистики своей эпохи (сегодня это, по сути, т.н. аналитическая философия и ее прагматические следствия), а с другой — принимает вызов, бросаемый ей современной антифилософией (в наши дни это в первую очередь — Витгенштейн периода «Логико-философского трактата» и Лакан 1970-х).

С самого начала своей книги Ги Лардро призывает нас признать, что подлинный философский проект подчиняется двум правилам:

  1. Вопреки восхвалению формы фрагмента, афоризма или поэмы, философский проект не оставляет стремления к созданию системы. Мне нравится, что на 15-й странице «Правдивости» автор чуть ли не наивно заявляет: «…философия, систематическое изложение которой здесь представлено…»
  2. И более глубоко: в противовес витгенштейновскому тезису «о чем нельзя говорить, о том следует молчать», философия — следуя прекраснейшей программе Лардро — стремится отстоять права невыразимого реального. Ее императив звучит предельно точно: «Нельзя не говорить о том, о чем говорить нельзя» [Lardreau 1993: 15]3.

В конечном счете почти всё уже, по сути, сказано. Коль скоро жизненной силой этой книги, посвященной отрицанию, является именно это «нельзя не». Лардро остается верным этому «нельзя не» в рамках системы негативной философии.

I

Матрица этой системы представляет собой метафизическое переистолкование лакановской тройки символического, воображаемого и реального. Эта тройка соотносится, фильтруется и упорядочивается в духе кантовской концепции трансцендентального конституирования опыта. Субъект — в той мере, в какой символическое, воображаемое и реальное образуют в нем своего рода узел, — может быть охарактеризован и как субъект конституирующий, и как субъект конституированный.

У Лардро задействована мощная метафизическая нумеричность, чья логика берет начало в сопоставлении лакановской тройки и кантовской двойки. Взаимная артикуляция тройки инстанций и двойки трансцендентального конституирования выстраивает сложную топологию фигур Субъекта. Можно также сказать, что лакановская топология (если вкратце: язык, репрезентация и объект) здесь вновь и вновь пересекается дуализмом активности и пассивности.

Активность (конституирование) охватывает как символическое, так и воображаемое. Так порождаются три фигуры: Субъект 1, или S¹, — это неконституированный конституирующий элемент (язык как таковой). Субъект 2, или S², — это конституированный конституирующий элемент (субъект-эффект, благодаря которому означающее поддерживает свое существование в качестве цепи). S¹ и S² в совокупности образуют сферу символического. Субъект 3, или S³, — это неконституирующий конституированный элемент, который учреждает воображаемое, или репрезентацию, или чувственное.

Реальное, субъективно приписанное, можно назвать пассивностью, поскольку оно выходит за рамки конституирования как активного режима. Следовательно, его стоит мыслить не совсем как S⁴ (хотя в топологии мы и можем обозначить его этим номером), а скорее как «+1» к трем остальным. Это — неименуемый субъект, неконституирующий и неконституированный.

Суть подобной «процессии» фигур субъекта — от чисто конституирующего начала вплоть до абсолютно неконституированного, шествия, ведущего от языка к невыразимому реальному, — заключается для Лардро в том, чтобы в рамках лакановского диспозитива (в том виде, как он был формализован Жан-Клодом Мильнером4) запечатлеть своеобразное пересечение Канта и неоплатонизма.

  1. Кантианский подход: конституирование сферы опыта в субъекте.
  2. Неоплатонический подход: метафизическая триада конституирования — а именно первые три фигуры субъекта (субъект конституирующий неконституированный, конституирующий конституированный, не-конституирующий конституированный) — отчетливо прослеживает путь от несотворенного умопостигаемого (языка) к сотворенному чувственному (воображаемому).
  3. Кантианский подход: учение о чистом реальном, или ноумене, — в той мере, в какой он представляет собой остаток конституирования, то, что выпадает как избыточный «плюс-один» за пределы процедур, инициируемых чистой конституэнтой языка.
  4. Неоплатонический подход: союз — в постижении и дискурсе — между негативным и императивным измерениями.

Именно последний пункт придает книге Лардро ее подлинный импульс, ее драматический тон. В самом деле, что такое правдивость? Это право реального в рамках дискурса — или же долг тех, кто в нем обитает, воздвигнуть (relever) это право. Таким образом, правдивость оказывается утвердительно связанной с негативным. С негативным — поскольку реальное есть невыразимое, свойственное любому дискурсу. И утвердительно — поскольку именно в силу того, что невыразимость — это свойство реального, реальное никогда не может быть абсолютно упущено ни одним дискурсом. Следовательно, императив философии состоит в том, чтобы в рамках любого дискурса воздвигнуть тот реальный пункт, который выступает в качестве его остатка. И эта негативная практика превращает философию — в понимании Лардро — в чистую страсть к правдивости. Что можно выразить и так: Философия «по определению есть тот дискурс, который не презирает ни один другой дискурс» [Lardreau 1993: 96]5.

II

Философствование как страсть к правдивости находит, таким образом, свой материал в том, чтобы не презирать никакие дискурсы, каковы бы они ни были, ну а свою форму — в теории четырех фигур Субъекта6. Оно выстраивается в соответствии с тремя последовательными рассмотрениями своих следствий: моральным, политическим и эстетическим.

В общем и целом книга следует порядку трех кантовских «Критик». Теория конституирования реального предлагает негативную теоретику (la théoretique négative), за которой следует негативная (моральная и политическая) практика, а завершается всё негативной эстетикой.

В связи с этим распорядком возникает вполне закономерный вопрос, и первые две причины моей сдержанности связаны именно с ним.

Теоретическое — нечто чисто спекулятивное, или философское. Следствием этого становится то, что положение научной деятельности в реальном оказывается практически немыслимым (что, как я готов утверждать, характерно для Канта, остающегося заложником эмпиристской концепции объективности). По сути, один из тезисов книги Лардро гласит, что наука — и прежде всего математика — не имеет никакого отношения к реальному.

…если люди могут столь легко прийти к согласию в математике, то это происходит потому, что на кону для них ничего не стоит — по крайней мере, нет никакой «истины» в том смысле, в каком это слово обыкновенно (и вполне справедливо) понимается: как отношение к реальному. [Lardreau 1993: 17]

Прежде всего, неверно утверждение, будто люди легко приходят к согласию в вопросах математики. Со времен Платона они не перестают, порой с исключительнейшей яростью, спорить о том, какое место занимает математика (или каким образцом она служит) во всех тех областях, где речь идет о знании и где встает проблема образования. Тот факт, что в рамках математического мышления существует консенсус относительно утверждений и их доказательств, может означать — и такова моя позиция, — вовсе не то, что мы не затрагиваем реальное, а как раз наоборот: математика есть запись самого бытия, в силу чего мышление оказывается непосредственно и универсально принужденным к ней. Наконец, мне хотелось бы, чтобы Ги Лардро осознал, на какую уступку он идет, принимая этот классический софистический тезис, характерный для ряда его главных оппонентов — в особенности Витгенштейна, который в «Логико-философском трактате» прямо заявляет: «Математика — это не мысль»7. Вместе с тем Лардро чрезмерно отдаляется от двух своих учителей — Платона, для которого математика отнюдь не лишена реального, и Лакана, который утверждал, что именно математика открывает нам доступ к реальному.

Кроме того, заметим, что формальное разделение теоретического и практического влечет за собой отождествление философии с моральной философией. В свою очередь, любое такое отождествление растождествляет политику в качестве процедуры истины — точно так же, как жесткое закрепление теоретического исключительно за философией растождествляет науку.

Почему? Потому что, исходя из установок общей философии морали, в рамках которой осмысляется практика — или же вновь обретается ее императивный характер, — неизбежно возникает шов, соединяющий эту философию с той или иной разновидностью благочестивого дискурса, более или менее софистической. Более того, именно подобный шов Лардро и Жамбе отчаянно пытались распороть на страницах «Мира» [Jambet & Lardreau 1978] — хотя, приняв на вооружение ту его форму, которая в то время только зарождалась, а ныне стала гегемонной, а именно дискурс «прав человека», они, увы, лишь укрепили его.

Кантианский порядок, принятый Лардро, на мой взгляд, обрекает его проект на двойное стирание реального: во-первых, через исключение матемы, а во-вторых — через форму политического возможного, продиктованную воинствующим предписанием.

III

Что касается морали и политики, можно сказать, тонкий замысел Лардро всецело состоит в том, чтобы, с одной стороны, отделить мораль от чистого формализма, а с другой — дать политике право притязать на дискурс бунта.

Но каковы средства этой спасательной операции?

Со стороны морали речь идет о том, чтобы сделать ее «конкретной». Таким образом, категорический императив дополняется трансцендентальной патетикой (pathétique), в основе которой лежит жалость — как априорное признание страданий другого.

По поводу этой трансцендентальной патетики я скажу три неприятные вещи:

  • Такова общая задача ряда современных «неокантианских» философов. Почему? Потому что все они исходят из допущения некоего радикального Зла, а именно безразличия к страданиям другого. В основании этого негативного определения (привязывающего императив к «не способствовать страданиям другого») лежит мрачный итог столетия: века, в котором страдания причинялись без какой-либо экономии сил и средств именно теми начинаниями, что притязали на освобождение (прежде всего сталинизмом). Однако я не могу согласиться с идеей, будто из-за отсутствия творческого, утвердительного разрыва с тем, что в рамках Государства подавляет политику террористическими методами, мы должны прийти к такой концепции морали, которая зиждется на положении жертвы. Нас не спасет от определенных насильственных следствий Гегеля некий Кант, переосмысленный через призму патологического «отношения к другому».
  • Она вопреки всем прогрессивным традициям восстанавливает связь философии с дискурсом милосердия.
  • Она разрывает связь между практикой и теорией вплоть до порядка суждения, поскольку императив здесь обосновывается не мыслью, а аффектом.

Следует отдать должное Лардро — ведь, задумываясь о последствиях такого рода опоры на предполагаемую всеобщность πάθος (патоса), он колебался:

Патологический долг, по сути дела, вынуждает нас… реставрировать (restaurer) инстанцию способности суждения в сфере морали, признать необходимость казуистики — а именно того, что мы, вероятно, никогда не превратим в законченное учение, но что позволяет каждому субъекту самостоятельно ориентироваться в ситуации. Однако, стоит нам вернуть (restaurer) подобающее ей место, нам приходится признать наличие некоего загрязнения — своего рода взаимного проникновения тех двух интересов разума, которые мы прежде столь радикально разделили. [Lardreau 1993: 184–185]

Лардро отчетливо видит, что «чистота» императива оказывается запятнанной казуистикой чувственности. Более того, существует серьезная опасность, что негативный запал его философии — ее подчиненность исключительно реальному — ослабнет под воздействием эмпирических реальностей того представления, которое нам навязывают (чаще всего по телевидению) в виде зрелища унижений, претерпеваемых другим человеком.

В итоге, однако, общий тон, как мне кажется, усугубляет как присущие кантовскому формализму трудности, так и ряд специфических сложностей казуистики чувственного — области, всегда чреватой той или иной формой низости.

Что касается политики, Ги Лардро стремится определить ее понятие в сугубо негативном ключе — при этом возникает дополнительная сложность: ему необходимо обеспечить ее совместимость со всеми тонкостями «патологического долга».

По правде говоря, можно предположить, что логика Лардро — подобно тому как она отказывает математике в какой-либо связи с реальным (в пользу философии) — в конечном счете превращает политику в чистый образец подобия (в пользу морали). Если следовать этой строгой логике, политика должна быть полностью свободна от какой бы то ни было правдивости — разве что ради того, чтобы стать возвышенной, а следовательно, абсолютно варварской (что означает: безразличной к страданию и, как следствие, аморально изъятой из сферы патологического долга). По-видимому, именно на это поначалу и указывает сам Лардро:

Можно сделать первый вывод, который поначалу кажется неизбежным: политика — это такая область, в которой не должно упорствовать (n’y doit pas insister) реальное, в которой не может существовать (n’y peut exister) правдивость; область, где ни одна позиция не может притязать на разумность (raison), кроме как через согласие с тем порядком, который мы обнаруживаем перед собой там, куда нас вписала фортуна; в лучшем случае мы можем лишь ограничить ее действенность посредством некоего морального представления. [Lardreau 1993: 246]

Такой подход к политике — сводящий ее либо к чистому принятию существующего порядка (рыночной экономики и т.д.), либо к мнениям, лишенным какого-либо отношения к реальному, причем все это дополняется неким гуманитарным духом, — по сути, является не чем иным, как современным конформизмом. И само собой разумеется, что Лардро не может этим удовлетвориться, хотя логика его понятий (а также — осмелюсь сказать — его постмаоистская политическая пассивность), казалось бы, подводит его именно к подобной позиции.

Неожиданный толчок возникает благодаря хиазму между моралью и политикой. Мы видели, что в философии морали чисто формальный императив, лишенный какого-либо созерцания, должен быть дополнен пассивным универсальным решением. В политике, по-видимому, не существует никакой возможной формы понятия — есть лишь чувственное, лишь данные ситуации. Это всеобщее чувственное, отданное на откуп чистому мнению или же подобию, необходимо дополнить абсолютно формальным и негативным императивом, касающимся чистого и неопределенного восстания против того, что существует. Имя этого восстания — бунт. Подобно тому, как жалость соотносится с категорическим императивом (являясь его чувственным двойником), бунт соотносится с политическим мнением (будучи умопостигаемым двойником). Таким образом, политика сосредоточивается в единственном императиве: «Мы вправе восставать». В отличие от жалости, которая предоставляет морали ее объекты и частные случаи, этот бунт неизбежно должен приглушать или ограничивать любой объект. Этот фрагмент стоит привести целиком, включая весьма спорную концовку:

Если бунт, воодушевляющий субъекта, может по сути представляться самому себе как нечто, не имеющее иной цели, кроме него самого, то он, тем не менее, не способен стать коллективным (se collectiviser), не избрав при этом какой-либо объект (objet)… Однако такой объект должен быть как можно более эфемерным — иначе само реальное бунта, выступающего в качестве целесообразности без цели, рискует оказаться полностью заслоненным этим объектом. Таким образом, чистейшими формами бунта будут не те, что выказывают самые «возвышенные» амбиции или радикальную волю «изменить мир», а, напротив, те, что обращаются к наиболее незначительным, наиболее скромным, наиболее прозрачным объектам. В этом состоит логия (logion)8, созвучная всей рабочей традиции: нет ничего поистине возвышенного, кроме бунта из-за двух грошей9. [Lardreau 1993: 249]

Хотелось бы, чтобы Лардро здесь по справедливости оценил то, что эта рабочая традиция вместе с грошовой возвышенностью в действительности породила в нашей национальной истории, если не считать жалкого распада Пролетарской левой. В любом случае, поражает то, что пугающей низости казуистики «патологического долга» (кому причинить страдания или кого убить силами моих десантников, чтобы не видеть больше этих страданий, которые стоят перед моими глазами?) соответствует казуистика объектов бунта — о которой, мягко говоря, трудно сказать что-либо многообещающее. Неужели бунт должен быть настолько оторван от мышления, что в своих высказываниях он вынужден приспосабливаться к символическому осмеянию всего реального?

Дело в том, что Лардро загнал себя в рамки абстрактной оппозиции: либо политика стремится изменить мир и осуществить некое «окончательное решение» — и тогда она воплощается в варварской аморальности; либо же политика желает ничто, она есть чистое отрицание — и тогда для нее подходят лишь мимолетные, эфемерные объекты. В подобной схеме нетрудно узнать перенятую от новых философов концепцию, противопоставляющую Тоталитаризм чистым и малым восстаниям плебса.

Но политика — нечто совершенно иное. Это форма мышления. Именно она, следуя предписанию, выраженному в высказываниях, охватывает Государство в своем поле — в модусе абсолютной дистанции10. В таком понимании политика избегает альтернативы бунта без объекта и возвышенного варварства. При этом очевидно: чтобы остаться верной своему подлинному предназначению, она должна отказаться от любой всеобщей морали.

Наконец, в том, что касается эстетики, хотелось бы отметить, что в книге Лардро содержатся весьма примечательные идеи. В частности, я имею в виду то, что говорится об истинной природе отношения к искусству у Платона и Аристотеля, и анализ подлинной мысли Кандинского.

И все же меня удивляет некая ностальгическая, даже реставрационная нотка: «Либо искусство вновь обретет фигуративность, чувственное ликование, утверждение присутствия, дарованного сущему… либо оно отныне не будет справляться со своей миссией» [Lardreau 1993: 314]. На мой взгляд, это также связано с неприятием разрушительного потенциала самой правдивости. В конце концов, вся проблема Лардро сводится к вопросу: как сделать так, чтобы отстаиваемая им «негативная философия» не переросла в философию террористическую и варварскую? Отсюда — все эти смягчающие дополнения: непосредственное чувство страдания другого (в сфере морали) и уничижение объектов и высказываний (в сфере политики). Но не означает ли это начинать сверху, чтобы в итоге повсюду проповедовать благоразумие? Таков общий вопрос нашего времени: любая мысль, которая — открыто или же впотьмах — черпает свой подлинный импульс в страхе перед варварами, через Канта неизбежно возвращается к триаде: мораль прав, политика меньшего зла и реалистическая эстетика. И потому, несмотря на впечатляющий метафизический порыв в начале — со стороны самого Лардро, который, как нам известно, далеко не склонен к компромиссам с тем, что есть, — возникает чувство разочарования или какой-то приглушенной горечи.

IV

В итоге эта весьма красивая книга кажется мне раздираемой внутренним противоречием: мир, которому объявляют себя соответствующими ее тезисы, несопоставим с самими этими тезисами. Мощь понятий Лардро вызывает восхищение, они всецело оригинальны, однако описываемый им мир — это мир общих мнений. В самом деле, что это за мир?

  • Мир, в котором предполагается, что наука — и в частности математика — не играет никакой роли в осмыслении прав реального. Этот тезис вовлекает Лардро в диалог, который он ведет с Хайдеггером и Витгенштейном, а также с общепринятым в сфере образования дискурсом.
  • Мир, в котором политика столкнулась с мощью возвращения радикального зла. И в котором, как следствие, никакая политическая воля уже не способна воздать должное реальному. Как известно, именно в этом заключается суть нынешних «убеждений» и современных форм деградации.
  • Мир, в котором чувство жалости должно быть обнаружено прежде страданий другого и с тем, чтобы защитить его права. В наши дни никто не может явиться на публику без таких деклараций на своих устах.
  • Мир, в котором искусство — за исключением абстракции — пребывает в кризисе или вовсе отсутствует, что требует возврата к миметической процедуре. Именно это приходится слышать каждый день, и именно это, по сути, представляет собой единственную подлинную угрозу становлению современного искусства.

Разумеется, Лардро предлагает для всех этих тем интерпретацию высочайшего класса, притом что их концептуальная кульминация зачастую ведет к их же развенчанию. Если он и находит с ними внутреннюю связь, то, пожалуй, посредством своего рода теоретической меланхолии, которая позволяет ему отбросить любые требования благоразумия или согласия. Прекрасный фрагмент из его заключения поможет прояснить, что именно я имею в виду (Лардро только что заявил, что всегда знал то, о чем только что сказал):

«Я всегда это знал», впрочем, вовсе не несет в себе блаженство припоминания — того блаженства, в чьей вспышке мне даруется прикосновение к Иному, которому моя душа — не только в самом начале, но, по сути, всегда-уже (toujours-déjà) — тайно даровала свой поцелуй; это не возвращение к совпадению, к целостности, к упразднению времени как принципа разделения. Напротив, это повторение того разделения, что развертывает время; это свидетельство о тоске изгнания, о безотрадной уверенности в том, что Иного не хватает, а меня недостает ему. «Я всегда это знал» в лучшем случае можно было бы перевести как «так вот оно что» — так это был всего лишь я. [Lardreau 1993: 370]

Что это за «я», чья печаль заключается в невозможности вырваться из самого себя, и что это за «Иное», которого вечно недостает? Ах! Я не меланхолик — и именно это, с точки зрения мира, отделяет меня от Лардро. Дело не в самой меланхолии, а в тех выводах, которые он, как ему кажется, обязан из нее сделать — выводах, требующих величайшей осмотрительности в отношении желания. Я утверждаю, что математика остается самым надежным проводником для осмысления того, чей тупик обнаруживает себя как реальное. Я утверждаю, что не политика обратилась вспять, погрузившись в полнейшее варварство; напротив, именно завершение той или иной политической последовательности развязывает Государству руки в его разбойничьем существовании11. Я убежден, что любая исходящая из виктимности концепция человека — это не что иное, как идеология, в чьей основе лежит глубокое презрение. И что гуманитарный пафос губит всякую мысль. Также я заявляю, что современное искусство отнюдь не исчерпало возможностей для разрыва. Что наш век был зловещим — как и все прочие; и был он восхитительным — как и все прочие. Философия сможет соответствовать высокой задаче подведения итогов столетия лишь в том случае, если обновит свои утверждения. Недостаточно просто дополнить гегелевское восхваление «труда негативного» осторожной доктриной негативного мышления.

Моя строгость, как вы, должно быть, уже поняли, — это суровость того, кто читает столь близкий ему ход мыслей, восхищается им, но приходит в ярость от той дистанции, которая шаг за шагом начинает его определять. В проекте Лардро есть столько всего, что можно только приветствовать! Желание философии, возрожденный интерес к построению системы, ключевые положения лакановского вызова, теория неименуемого реального, неизбежный платонизм, даже апология бунта… Всё это лишь усиливает мое нетерпение, когда я вижу, как оно оказывается загромождено и затуманено влиянием расколдованного мира — эдаким постромантизмом, склонным к изгнанию. А как следствие — готовностью мириться с определенными пагубными формами осмотрительности.

Мир всегда есть нетотализируемая множественность, вычтенная из сферы значения; при этом долг мысли ничуть не потерял в своей интенсивности ни в одной из тех областей, где она себя проявляет.

Или, опять же: в нынешнем мире ничто не обязывает нас отделять теоретический разум от разума практического. Платон, наш общий наставник, ни за что не допустил бы подобного разделения, сколь бы серьезными ни были обстоятельства. Давайте же реально станем теми платониками множественного, на принадлежность к которым намекает точка отправления Лардро. Ведь ничто в реальном не требует от нас размахивать знаменем — в философии это безошибочный признак болезненных и регрессивных эпох, — именуемым «возвратом к Канту».

Список источников

Агамбен, Дж. (2025) «Узелок завяжется, узелок развяжется…», spacemorgue, 17.11.2025.

Бадью, А. (2005) Meta/Политика: Можно ли мыслить политику? Краткий трактат по метаполитике, Москва, Логос.

Бадью, А. (2025) «Ангел пролетел», spacemorgue, 28.09.2025.

Витгенштейн, Л. (1994) «Логико-философский трактат», Философские работы. Ч. 1, Москва, Гнозис, с. 1–73.

Гибсон, Э. (2026) «Лардро: философизация, негация и правдивость», syg.ma, 05.08.2026.

Греле, Ж. (2025) «Всякий антиплатоник — сволочь», spacemorgue, 10.10.2025.

Лазарюс, С. (2019) «Можно ли мыслить политику в ее интериорности?», Esse. Философские и теологические исследования, том 4, № 1, с. 73–104.

Лардро, Г. (2026) «История философии как отложенное упражнение в философии (о Делёзе-историке)», Insolarance Cult, 19.10.2026.

Jambet, C., Lardreau, G. (1976) L’Ange. Ontologie de la révolution, I, Paris, Grasset.

Jambet, C., Lardreau, G. (1978) Le Monde. Réponse à la question: Qu’est-ce que les droits de l’homme?, Paris, Grasset.

Lardreau, G. (1973) Le Singe d’Or. Essai sur le concept d’étape du marxisme, Paris, Mercure de France.

Lardreau, G. (1985) Discours philosophique et discours spirituel. Autour de la philosophie spirituelle de Philoxène de Mabboug, Paris, Seuil.

Lardreau, G. (1988) Fictions philosophiques et science-fiction. Récréation philosophique, Arles, Actes Sud.

Lardreau, G. (1999) L’Exercice différé de la philosophie. A l’occasion de Deleuze, Lagrasse, Verdier.

Lardreau, G. (1993) La Véracité. Essai d’une philosophie négative, Lagrasse, Verdier.

Lardreau, G. (2001) Vive le matérialisme ! Un tract philosophique, Lagrasse, Verdier.

Milner, J.-C. (1978) L’Amour de la langue, Paris, Seuil.

Milner, J.-C. (1983) Les Noms indistincts, Paris, Seuil.


Сведения о прозрачности подготовки материала: (1) Перевод сделан по изданию: Badiou A. The Imperative of the Negation // Idem. The Adventure of French Philosophy. L.: Verso, 2012. P. 295–308; сверка цитат из рецензируемой книги Лардро производилась по оригинальному изданию; (2) текст перевода публикуется впервые; (3) редакционной подготовкой статьи занимался Алексей Кардаш; (4) нейросети при подготовке перевода не использовались; (5) конфликт интересов отсутствует.

Поддержать
Ваш позитивный вклад в развитие проекта.
Подписаться на Бусти
Патреон