Предисловие переводчика
Джейсон Баркер — британский философ (специалист по философии Алена Бадью), писатель (автор романа «Маркс: возвращение») и кинорежиссер («Маркс: перезагрузка»), член-корреспондент Международной не-философской организации (ONPhI). Нижеследующий текст представляет собой рецензию Баркера на «Зловещие скорости: акселерационизм и капитализм» (2014) Бенджамина Нойса — профессора критической теории в Чичестерском университете, который также участвовал в работе ONPhI и впервые ввел в философию термин «акселерационизм» в книге «Упорство негативного» (2010; основные ее аргументы были представлены и на русском здесь и здесь). Хотя Нойс использовал «акселерационизм» в качестве критического обозначения момента во французской философии 1970-х, отмеченного «Анти-Эдипом» Делёза–Гваттари, «Либидинальной экономикой» Лиотара и «Символическим обменом и смертью» Бодрийяра, «акселерационизм» вскоре был подхвачен Ником Срничеком и Алексом Уильямсом для наименования своего коммунистического проекта, который выстраивался с опорой на материалы деятельности Группы исследований киберкультуры (CCRU) и отчасти на не-философию. В «Зловещих скоростях» Нойс отвечает на этот захват термина критикой на сей раз его апроприаторов и CCRU. Баркер же, отталкиваясь от рассуждений эссеиста викторианского периода Мэтью Арнолда о реакции Эдмунда Бёрка на французскую революцию и о взаимоотношении жизни и теории, обсуждает связь философии и теории в контексте деятельности первых теоретических интернет-организаций, ныне почивших (CCRU Ника Ланда и Сэйди Плант) или пришедших в упадок (ONPhI Рэя Брассье, Жиля Греле и Франсуа Ларюэля). Баркер уделяет особенное внимание сопоставлению критики Нойса с «теоризмом» Греле, чья вторая книга, «Теория одиночного мореплавателя», вскоре выйдет на русском в совместной серии Ad Marginem и Hyle Press.
Мэтью Арнолд не разделял мрачного взгляда Эдмунда Бёрка на Французскую революцию [1]. И все же он ни в коем случае не противоречил Бёрку в теории. «Что отличает сочинения [Бёрка], — пишет Арнолд в своих „Очерках критики“, — так это их глубокая, неизменная, плодотворная философская истина» [2]. Их «фанатизм» — коль скоро тот действительно имел место — был несущественен по сравнению с тем, что можно было бы положительно охарактеризовать как теоретическую мотивацию сочинений Бёрка. Свидетельством тому служит уникальный случай, когда критическая «мания» оказалась морально приемлема для Арнолда и, безусловно, не подлежала осуждению как проявление мещанского мышления:
«Вот что я называю «жизнью идеями»: когда одна сторона вопроса давно пользуется вашей искренней поддержкой, когда все ваши чувства возмущены, когда вы слышите вокруг себя только один язык, когда ваша партия клокочет на этом языке, как паровой двигатель, и не может представить себе никакого другого, — все же быть способным думать, все же быть неудержимо увлеченным, ежели так, то течением мысли на противоположную сторону вопроса, и, как Валаам, быть неспособным говорить ничего кроме того, что Господь вложил в ваши уста. Я не знаю ничего более поразительного, и я должен добавить, что я не знаю ничего более не-английского [3]».
От философии к теории
Влияние Арнолда на современную философию равно нулю. Но как теоретик он гораздо более современен, чем можно было бы предположить, учитывая преобладающую привлекательность, а порой и манию «жить идеями». В чем я вижу разницу между философией и теорией? Попросту в том, что философия — это мышление «в абстракции», а теория — это труд абстракции, это теоретическая практика; и что в случае теоретиков от Арнолда до Луи Альтюссера сами теоретические практики будут отчуждены или захвачены силой своей собственной практики. Для Арнолда «философская истина» открытым текстом немыслима без сопутствующей ей — соотносительно определенной — «мании», как в кантианском энтузиазме, где Французская революция является абстрактной идеей, волимой ее зрителями. Само собой разумеется, что к моменту появления Маркса труд, который сопутствует «критической теории», будет включать в себя исследование (подвешиваемой) исторической роли философии, ее претензии «захватить проблемы, которые происходят извне», наряду с ее скандальным устранением всего, что имеет «гетерогенный исток». Для (наиболее раннего) Альтюссера «простой взгляд на историю» показывает, что «философия — всего-навсего наука о решенных проблемах» [4].
В начале 1960-х гг. Альтюссер (на некоторое время) откажется от приверженности «не-философии» в пользу философии как метатеории, или Теории с прописной буквы, незагрязненной политикой, что, по иронии судьбы, восстанавливает весьма немарксистское и иерархическое отношение философии к науке за пределами нежелательного контроля партии. Несмотря на отказ Альтюссера от Теории и его обращение к философии, понятой как теоретическая практика, в конце десятилетия в форме политизированной науки: или же «представителя политики при науке» [5], — сегодня любой, кто утверждает, что «практикует» теорию в буквальном смысле, может быть назван участником антифилософской борьбы против идеологических абстракций институционализированной практики (или практик) как таковой [6]. Здесь я имею в виду, в частности, Жиля Греле, который подтверждает эту точку зрения in extremis, объявляя своему диссовету перед защитой докторской в 2002 году, что «оборона» диссертации является порядком дня в свете «нападения [его работы] на Университет» [7]. Борьба Греле против интеллектуальной нейтральности философии, ее просветительской рациональности, ее отказа принимать чью-либо сторону является самой последней и оригинальной попыткой теоретика противостоять абстракциям философии как дискурса Господина, вечно связанного с дискурсом Университета, гегемоном среди четырех дискурсов психоанализа Лакана; дискурсом, находящим воплощение в науке (переменная знания, S2). Как и поздний Альтюссер, Греле посвящает себя разрыву теоретистской (theoreticist) связи между философией и наукой, сохраняя при этом автономию теории с маленькой буквы, которую Греле со своей стороны называет théórisme («теоризм»: по-французски это почти омофон «терроризма») [8]. И все же то, что Греле также называет теорией-восстанием (théórie-reb́ellion) — а именно «ультиматум для тех, кто не разрабатывает — или более не вырабатывает — изобретательную, требовательную, ликующую мысль…» [9], — также напоминает Теорию с прописной буквы, или теорию, рассматриваемую как своего рода «подпольная» практика в теоретической форме, так что, как выразился Г. М. Гошгарян, для того чтобы «заниматься» практикой, достаточно «заниматься» теорией [10]. Является ли эта концепция критического «метода», объект которого абсолютно отделен от него самого или цель которого состоит в абстрагировании от мирской тотализации данной «реальности», попросту возвращением к форме политического идеализма в высоком альтюссерианском стиле?
Бенджамин Нойс — еще один образчик английского (или «не-английского») критического теоретика, увлеченного French theory. Как и настоящий автор [т.е. Джейсон Баркер. — Прим. пер.], член-корреспондент Международной не-философской организации (ONPhI), основанной Жилем Греле, Рэем Брассье и Франсуа Ларюэлем в 2002 году [11], Нойс с энтузиазмом писал о Жорже Батае и на другие трансгрессивные темы, одновременно сопротивляясь, как — каждый по-своему — Арнолд и Греле, «практическим» излишествам теории [12]. Как пишет Нойс в «Великом отказе», своем посте 2006 года для (ныне почившего) сайта Греле sans—philosophie.net:
«С одной стороны, аскетизм ныне существует, прикрываясь утонченными техническими исследовательскими программами аналитической философии. С другой стороны, мы имеем принятие желания, перверсии и наслаждения (jouissance) либидинальными материалистами, некоторыми лаканистскими освободителями и полчищами «мыслителей» избытка, трансгрессии и субверсии; лозунги, которые так же прекрасно вписываются в современную рекламу, как и в «мысль». Великий отказ — как раз отказ от этих двух симметричных и дополнительных ориентаций. На самом деле их следует рассматривать как два отклонения от верной линии теории: правый уклон ослабленного аскетизма и левый уклон триумфального, но порожнего чествования желания [13]».
«Зловещие скорости: акселерационизм и капитализм» — вот последняя попытка Нойса развенчать пророков желания. В соответствии с его прежней позицией «теориста» [14], книга Нойса балансирует на тонкой грани между отклонениями от теории, однако на сей раз с целью создать «эстетику», которая была бы настроена на «трение или сопротивление тела своей интеграции в потоки и течения» [15], тем самым препятствуя акселерационистам — современным промоутерам творческого разрушения капитализма — в их теоретических полетах фантазии. Как мы узнаем из книги «Упорство негативного», именно Нойс впервые ввел термин «акселерационизм», в то время как его бурные теоретические истоки восходят к Нику Ланду и давно почившей Группе исследований киберкультуры (ГИКК) Уорикского университета. «Оказывается, — замечает Нойс, — данный термин встречается в научно-фантастическом романе Роджера Желязны „Князь света“ (1967), который я читал. Пути бессознательного, как обычно, неисповедимы» [16].
Как и Арнолд, Нойс — матерый эссеист. Это сравнение Арнолда, чьи работы были набросаны в залах ожидания поездов провинциальных городов, и Нойса, чье последнее произведение несет отпечаток его участия в journées d’études, академических теоретических лабораториях и художественных конференциях, проводимых по всей Великобритании и за ее пределами, не содержит в себе ни грана иронии. Напомним, что для Альтюссера эссе представляет собой объективную конденсацию (порой «взрывную») идеи или проблемы. Философская монография — такая как «Читать „Капитал“» — не заинтересована в первую очередь в поддержке подобного рода теоретических интервенций, которые в случае эссе, опубликованных в 1965 году под названием «За Маркса» («собранных в том виде, в каком были написаны, без каких-либо исправлений или изменений»), имели бы накопительное воздействие благодаря серийной публикации («в период с 1960 по 1964 год в виде статей в журналах Французской коммунистической партии») [17].
Несмотря на приверженность Нойса форме эссе, его формализм, если позволите, в «Зловещих скоростях» не доведен до конца. Помимо признания поисков Ландом «нового постчеловеческого состояния, выходящего за рамки любой разновидности субъекта» наряду с его «делезианским тэтчеризмом» [18] Нойс все же уклоняется от адекватного разбора ландианского бессознательного. Давайте остановимся и перечитаем Ланда в его наилучшем посткинематографическом проявлении:
«Обнюханный фьючерсный делец бредет в опьянении по улице Манхэттена, переводя саму судьбу классового различия в имманентную интенсивность, отслеживаемую прямо на гладкой поверхности социального исчезновения. Бомж населяет социальный ноль, предпочитаемый капиталом в качестве точки схода домодерной легальности, исходя из которой кокаиновый раж отбрасывается как анонимное отстояние от смерти. Имеется становление богатым бомжом, становление изгоем на коксе — все это неотъемлемая часть цинизма передового капитала. Таков «опережающий» модернизм Беккета, в котором высокая культура, имманентно отличенная от неартикулированности, избавлялась от онтологической конкретизации. А значит, есть становление-зомби бомжа, так же как и есть становление-торкнутыми реальных управленцев социума, — обдолбанный жилмассив как основная дорожка для возгонки на площадке фондового рынка. Было бы нелепо утверждать, что финансисты-яппи забыли о депривации, коль скоро предельное забвение абсолютной пролетаризации потребляется ими с каждым пузырьком шампанского [19]».
С жадностью проштудировав «Зловещие скорости» от корки до корки, я, к сожалению, не стал ближе к пониманию того, что именно могло привести к этому, — или, по крайней мере, к осознанию того, чем на самом деле занимались представители ГИКК. Как теоретик должен реагировать на такую манию? Сдержанностью постороннего наблюдателя? Или же эта сдержанность объясняется тем, что Нойс попросту не был вовлечен в ГИКК, не говорил на их языке, и что в то время, как бывший сотрудник мог бы решить написать эмпирическое исследование, Нойс по некой причине не горел желанием исследовать институциональную динамику?
«Психоанализ прославился не тем, что предоставляет архимедову [sic!] точку вне дискурса, а просто тем, что проясняет устройство самого дискурса», — отмечает Брюс Финк [20]. А учитывая, что метаязыка не существует, можно подивиться предпочтительной стратегии Нойса, заключающейся в противодействии акселерационистскому господству с помощью знаний, а не в подрыве его истерии через анализ. Быть может, из-за отсутствия надежных сведений из первых рук [21] Нойс решил критически дистанцироваться от шума «теоретического акселерационизма» [22]. Как бы то ни было, книга перемежает тематические наблюдения об акселерационистском моделировании динамики капитализма с авторскими критическими замечаниями.
«Моя задача не в том, чтобы дать исчерпывающее описание акселерационизма, — признает Нойс, — но, скорее, в том, чтобы выбрать определенные моменты, в которых он проявляется в качестве политической и культурной стратегии» [23]. Акселерационизм «можно рассматривать как результат краха надежд, порожденных революционными событиями во Франции, которые сконденсированы в означающем „май 68-го“» [24]. Нойс, похоже, согласен с тезисом о «неудавшемся бунте» мая 68-го [25], чьи культурные обломки истолковываются как симптом общественного кризиса и переходного периода. Но подобная ортодоксальная марксистская интерпретация явно оказывается в напряжении с аскетизмом теории. Вопреки поверхностному представлению о революции как о некоем Великом Потопе (во многом унаследованному от истерического взгляда Бёрка на возвышенное), именно теоретик создает великие повествования; без этого величия нарративы попросту не существовали бы. Теоретик Арнолда — это драматург или «критическая сила» за кулисами (события), готовая разжечь «творческую силу» революционеров и других творческих художников [26]. Теорист Греле также своего рода «драматург», пусть это и руководитель не-театра, закрытого для «публики» (как замечает где-то Жан-Люк Годар, публика — «это изобретение национал-социализма»). С топологической точки зрения теорист располагается между «человеком, т. е. тем, кто радикально имманентен, или тем, кто является реальным-ничем-(иным-)как-реальным собственной персоной», и «народом, который является просто трансценденцией не-тетической или острием мысли-без-субъекта (столь же ангельской, сколь и антигуманистической)» [27].
Во многом подобно Жоржу Пейролю (псевдоним Алена Бадью), который отверг ангельскую нарративную интерпретацию мая 68-го и Культурной революции как акт самобичевания [28], Нойс отвергает «теоретический акселерационизм в виде экстатического страдания, jouissance, испытываемого в ходе нашего все более глубокого погружения» в капитализм без горизонта [29]. Однако обратите внимание, как для Греле безгоризонтная топология – «имманенция» — предоставляет априорную гарантию появления теориста. Слегка упрощая, если существует детерминация в одинокий час последней инстанции, которая никогда не наступает, то кто лучше теористов может «решить» в первую очередь? [30] Фактически, теористы «разрешают» существование социальных противоречий между капиталом и трудом, кажущихся непреодолимыми (и их неопреодолимость делает май 68-го означающим поражения), путем вынесения противоречий на суд народа для принятия решения. Другими словами, детерминация радикально меняется на противоположную, так что диада труд/капитал, публичное/частное, государство/капитал, вместо того чтобы быть априорным противоречием, становится атрибутом, который необходимо построить. «Пусть массы в ходе этого великого революционного движения сами воспитывают себя, — заявляет Мао в пункте 4 своего „Постановления“ (Decision), — и распознают, что верно, а что ошибочно, какие методы правильны, а какие неправильны» [31].
Теория Греле позволила бы Нойсу проработать вопрос о том, в какой именно степени акселерационизм является на самом деле не симптомом краха мая 68-го, а триумфом критического воображения в поисках революционной практики à la hauteur (на высоте). Ведь если мы обязаны выступать в защиту безнадежных дел, как настаивает Жижек, то почему мы должны признавать «крах надежд, порожденных революционными событиями во Франции, которые сконденсированы в означающем „май 68-го“»? Не должны ли мы вместо этого быть готовы определить май 68-го как начало, а не конец революционной «конденсации, провоцирующей расчленение и сочленение целого, т. е. глобальную реструктурацию целого на качественно новой основе» [32]? Если бы Нойс занял строго теористическую позицию, это могло бы изменить его способ наступления, убедив его в том, что повествование нужно писать в сложном будущем (futur antérieur), а не в прошедшем совершенном (past perfect) времени, с заменой фигуры Тэтчер на Мао, который был акселерационистским чревовещателем последней, и вести его о совершенно другой истории.
Болезни и расстройства
Нойс проявляет себя с боевой стороны, когда берется за проблему импотенции акселерационизма, используя его кажущиеся апории и двусмысленности, такие как делезианский троп бесконечно продлеваемого желания или нескончаемого становления:
«Хотя акселерационизм может обещать интеграцию желания и труда в машинном «синтезе», чтобы ускорить скуку работы, он маскирует скуку желания. Акселерационизм хочет зачаровать секс как нечто ускоряющее и машинное, далекое от итеративных грез фантазма [33]».
Нарушенные обещания и несбывшееся желание. Акселерационизм может красиво звучать, но в конечном итоге он всего лишь метафизическая приманка. В самой убедительной главе книги, посвященной «Машинам войны», Нойс подвергает резкой критике тревожащих нас и тревожных самих по себе предшественников акселерационизма — а именно итальянских футуристов. Мы посещаем виллу поэта-футуриста и пророка Габриэле Д’Аннунцио на озере Гарда, в садах которой на склоне холма был установлен нос итальянского военного корабля Пулья, создавая тревожную фантазию на берегу озера. «Подобная техно-пастораль олицетворяет желание наполнить природу силами техники и дать жизнь технике через интеграцию с природой» [34]. Такую же мистическую перестройку, как показывает Нойс, отстаивает Вальтер Беньямин, чья «странная космическая фантасмагория» представляла Первую мировую войну как неудачную кровавую баню, не сумевшую понять «космические силы» техники, чье будущее необходимо было захватить «как вторую природу в новой конфигурации». Нойс цитирует следующий отрывок из Беньямина:
«Смертельными ночами недавней войны ощущение, походившее на радость эпилептика, потрясло все устои человечества. И последовавшие за ним мятежи были первой попыткой овладеть новой плотью. Могущество пролетариата — мерило его выздоровления. И если дисциплина не проберет его до костей, то никакие пацифистские рассуждения его не спасут. Живое может преодолеть восторг уничтожения лишь в чаду зачатия (Rausche der Zeugung) [35]».
Здесь мне кажутся важными два наблюдения. Первое — употребление автором термина «машина» в смысле непрестанной механизации и «машинной работы». Несмотря на то, что это отражает повествование Нойса (о быстром опьянении технологиями, сменяющемся неизбежным стремлением к аварийному тормозу) Вальтер Беньямин кажется довольно устаревшим, когда речь заходит о постмодернистском или «имматериальном» капитализме и распространении компьютеров, учитывая определение Алана Тьюринга, данное им еще в 1936 году, «компьютера» с точки зрения универсальных вычислений, которые в то время не имели ничего общего с конкретными аппаратными технологиями или программными приложениями, но были названием, данным Тьюрингом алгоритмической процедуре, с помощью которой можно вычислить любую вычислимую последовательность чисел [36].
Во-вторых, я задаюсь вопросом, не слишком ли буквально Нойс подходит к понятию «машин войны». Каким бы сомнительным ни было это понятие в руках акселерационистов, разве машина войны в трудах Делёза–Гваттари не фигурирует как повод для отвлечения или абстрагирования свободомыслящих «машин» от государственных аппаратов захвата (будь то политических, культурных, экономических…)? Припомним слова Арнолда, как его поразила «глубокая, неизменная, плодотворная философская истина» в произведениях Бёрка о Французской революции, которые «содержат истинную философию эпохи концентрации» [37], не разделяя при этом политическую оценку Бёрка. Рассуждения Нойса снова заставляют меня задаться вопросом, почему теоретическая абстракция подобного рода должна быть фанатичной. (Обратите внимание, что для Греле, как и для Арнолда, теория никогда не бывает фанатичной в кантовском смысле.)
Нойс категорически отвергает то, что считает пустопорожним экстремизмом и «политическим» перетягиванием каната, присущими акселерационизму. Акселерационизм — это современный аналог «левого коммунизма»: «радикального отказа от парламентских выборов и профсоюзов как площадок для борьбы», — который Ленин назвал «детской болезнью» (infantile disorder). «Я бы охарактеризовал современный акселерационизм, — заявляет Нойс, — как „постдипломное расстройство” (postgraduate disorder)» [38]. Но Нойс отказывается рассматривать возможность того, что эта «детская» теория может иметь зрелые или рациональные построения. Позвольте мне сделать следующее отступление. Ранее я упомянул жанр эссе и то, как эссе, составляющие «За Маркса», были задуманы Альтюссером как теоретические интервенции: «…эти философские эссе не являются результатом чисто эрудированного или спекулятивного исследования. Они одновременно являются вмешательствами в определенную конъюнктуру» [39]. Правда в том, что эти «тщательно рассчитанные шаги в кампании по завоеванию ФКП для „левого антисталинизма“» могут быть рассмотрены с высоты прошедшего времени как полностью обманчивые, «потакающие… фантазиям [Альтюссера] о себе» [40]. Но давайте откажемся от заднего ума. Альтюссер был далек от кромешных заблуждений. К январю 1966 года его эссе-интервенции или теории-бомбы в течение пяти лет — не меньше — с регулярностью падали на цитадель врага. Рассмотрим их совокупное воздействие, помимо синхронного распространения теории через неизданные тексты «тайных» встреч, лекций, ридинг-групп и т. п. в Эколь Нормаль и вокруг нее. В ответ на это Центральный комитет ФКП созвал собрание коммунистических философов в Шуази-ле-Руа, которое стало ареной финальной схватки между Альтюссером и Роже Гароди, главным теоретиком ФКП [41].
Заблуждался ли Альтюссер, полагая, что сможет взломать коммунистическую цитадель с помощью теории? Или, напротив, как предполагает Гошгарян, «не готовил ли он „массу теоретиков“, в которых однажды воплотится Теория, обретя „историческое существование“, которое ни Партия, ни класс еще не смогли [обеспечить]?» [42] Рассмотрим другие боевые орудия его теории-революции: Школу теоретического образования, созданную нормальянцами, «где классики альтюссерианского марксизма занимали высокое место в учебной программе». Абстрактная пропасть, как признал Альтюссер в 1967 году, разделяющая этих «интеллектуалов, не имеющих „органической (в грамшианском смысле) связи с рабочим движением“… ни в коем случае не препятствовала их выходу из мира размышлений, чтобы революционизировать политический мир» [43]. Для Альтюссера ограничения политики не были препятствием для силы Теории. Ник Ланд, вероятно, согласился бы с этим.
В свете вышесказанного, не согласится ли со мной Нойс, что идея теории в поисках революционной практики — или в поисках «метода спасения публики», как предпочитает выражаться Греле [44] — в конце концов может быть не столь обманчивой? По его словам, Нойс описывает постдипломное расстройство не просто как ссылку на субъективную позицию современных акселерационистов, и это «не просто оскорбление или же аргумент ad hominem. Я имею в виду особое положение выпускников, находящихся на грани или на пороге рынка труда. Выпускники, как правило, обладают значительным культурным капиталом, однако сталкиваются в жизни с полным погружением в рынок труда довольно поздно. Конечно, в Великобритании и США финансирование обучения уже заставляет их вступать в будущую жизнь в долговом рабстве. Кроме того, многие из них работают, пытаясь продвинуться по карьерной лестнице или, что происходит чаще всего, попросту остаться на плаву. Тем не менее этим лишь усугубляется то обстоятельство, что мир труда воспринимается ими как будущий кошмар — бесконечный и тривиальный. Акселерационизм дает ответ, превращая ужас перед работой в наслаждение от машинного погружения. Мы можем столкнуться с жизнью, полной труда, но мы можем попытаться встретить ее «kein Schmerz, kein Gedanke» — без чувств, без мыслей [45]».
Все выглядит так, будто Нойс подписывается под словами Питера Старра о «неудавшемся бунте», но при этом чересчур правдоподобно. В итоге я просто не верю ему и с трудом могу поверить, что Нойс верит себе сам. Какую интеллектуальную ситуацию он на самом деле описывает здесь? И, далеко не избегая «аргумента ad hominem», разве морализаторский тон Нойса, который утверждает, что акселерационизм грозит выпускникам ни много ни мало «машинным погружением», не является патерналистским? Уж не сбил ли Альтюссер с пути своих нормальянцев? Не должен ли он был послужить, скорее, карьерным консультантом? (Некоторые из них очень хорошо устроились! Обратите также внимание на то, что о Ланде с теплотой вспоминают его студенты как о мультимедийном Свенгали, ответственном за запуск десятков карьер! [46]) Или, коль скоро это не аргумент ad hominem, не должна ли теория сопровождаться официальным предупреждением правительства о вреде для здоровья или отказом от ответственности со стороны Уорикского университета или Эколь Нормаль?
Несмотря на всю пищу для размышлений, которую дает книга Нойса (и я всецело приветствую характер его наблюдений и критики), ее автор, кажется, слишком торопится закрыть дело против акселерационизма и его экспериментов с теорией. Куда так спешить?
[1] Оригинал: Barker J. Slow Down // Angelaki. 2016. Vol. 21. Iss. 2. P. 227–235.
[2] Arnold M. Essays by Matthew Arnold. Including Essays in Criticism, 1865. On Translating Homer (with F. W. Newman’s Reply). And Five Other Essays. L.: Oxford University Press, 1914. P. 17.
[3] Ibid. P. 18–19.
[4] Althusser L. Chacun peut-il philosopher? [1958] // Idem. Être marxiste en philosophie / ed. G. M. Goshgarian. P.: PUF, 2015. P. 331.
[5] Альтюссер Л. Ленин и философия / пер. с фр. Н. Кулиш. М.: Ad Marginem, 2005. С. 73: «Философия — представитель политики в области теории, точнее, ее представитель при науке…».
[6] Здесь мне не хватит объема, чтобы развить эту мысль, но именно в этом направлении, по всей видимости, двигалась «не-философия» Альтюссера, как показывают его посмертно изданные работы середины 1970-х. См.: Althusser L. Initiation à la philosophie pour les non-philosophes / ed. G. M. Goshgarian. P.: PUF, 2014; Idem. Être marxiste en philosophie / ed. G. M. Goshgarian. P.: PUF, 2015; Goshgarian G. M. A Marxist in Philosophy // diacritics: A Review of Contemporary Criticism. 2015. Vol. 43. № 2. P. 24–46.
[7] Grelet G. Soutenance de Nanterre // Organisation Non-Philosophique Internationale (ONPhI.org). 13.09.2003. URL: https://shorturl.at/3tg3z.
[8] См. прим. 44.
[9] Греле Ж. и др. Теория-восстание. Ультиматум / пер. с англ. А. Морозова // заводной карнап. 26.06.2025. URL: https://shorturl.at/lNdRu.
[10] Г. М. Гошгарян в личной беседе с автором статьи, 25 октября 2015 года.
[11] Первоначально задуманная как «коллективное» исследовательское предприятие, в последние годы данная организация пришла в упадок и превратилась в не более чем доску объявлений для каталога работ Ларюэля. См.: https://onphi.org.
[12] Noys B. Georges Bataille: A Critical Introduction. London: Pluto, 2000; Idem. The Culture of Death. Oxford: Berg, 2005; Idem. The Persistence of the Negative: A Critique of Contemporary Continental Theory. Edinburgh: Edinburgh UP, 2010.
[13] Нойс Б. Тексты с сайта sans-philosophie.net (2006–2007) / пер. с англ. А. Морозова // заводной карнап. 26.06.2025. URL: https://shorturl.at/cTZ8F.
[14] См.: Grelet G. Son of Man, Brother of the People: Behold the Theorist / tr. by R. Brassier // Organisation Non-Philosophique Internationale (ONPhI.org). 02.11.2004. URL: https://shorturl.at/DMiIf. В тексте Греле проводит различие между теоризмом, теоретизмом и терроретизмом. Глубоко антифилософский в смысле предшествия философии, или антефилософичности, «[т]еоризм, который действует на основе радикального разъяснения реального (поистине непревзойденного достижения не-философии), отвергает амфибологическую практику и полумирское насилие терроретизма, так же как отвергает безразличную и негативно доминирующую силу(-)мысли теоретизма» (5.4.1). (См. также прим. 12.a в новой книге, где к этой тройке добавляется «туризм»: Греле Ж. Теория одиночного мореплавателя / пер. с фр. А. Морозова под ред. Д. Волкова. М.: Ad Marginem; Пермь: Гиле Пресс, 2025. С. 91. Ранняя версия первой части книги Греле была опубликована в словенском журнале Filozofski vestnik под редакцией автора настоящей статьи, Джейсона Баркера, через 2 года после ее выхода: Grelet G. Prolégomènes à la Bretagne. Anti-politique du navigateur solitaire // Filozofski vestnik. 2018. Vol. XXXIX. № 2. P. 81–99. — Прим. пер.)
[15] Noys B. Malign Velocities: Accelerationism and Capitalism. Winchester: Zero Books, 2014. P. 103–104. (Пускай книга Нойса и не переведена, на русском можно ознакомиться со следующим его текстом, посвященным акселерационизму: Нойс Б. Дни минувшего будущего: состояние акселерационизма / пер. с англ. П. Хановой // Логос. Философско-литературный журнал. 2018. Т. 28. № 2. С. 125–138. URL: https://shorturl.at/4o0Ki. — Прим. пер.)
[16] Ibid. P. xi. (В романе Желязны речь шла о конфликте либертарно настроенных технарей-акселерационистов и религиозных деикратов, выступающих за сосредоточение технологий в руках властей и элит. См. Желязны Р. Князь света [1967] / пер. с англ. В. Лапицкого // Он же. Порождения света и тьмы. СПб.: Северо-Запад, 1992: «Дурная карма, говорю. Старая религия — не только Религия, это — показная, насаждаемая и до жути доказуемая религия. Но не очень-то громко про то думай. Лет этак двенадцать тому назад Совет утвердил обязательное психозондирование тех, кто домогается обновления. Это было как раз после раскола между акселерационистами и деикратами [Accelerationist–Deicrat split], когда Святая Коалиция выперла всех молодых технарей и присвоила себе право зажимать их и дальше. Простейшим решением оказалось, конечно, проблему просто изжить — со света. Храмовая орава стакнулась с телоторговцами, заказчику стали зондировать мозги и акселерационистам отказывать в обновлении или… ну… ладно. Теперь акселерационистов не так уж много. Но это было только начало. Божественная партия тут же смекнула, что здесь же лежит и путь к власти. Сканировать мозг стало стандартной процедурой, предшествующей переносу. Торговцы телами превратились в Хозяев Кармы и стали частью храмовой структуры. Они вычитывают твою прошлую жизнь, взвешивают карму и определяют ту жизнь, что тебе предстоит. Идеальный способ поддерживать кастовую систему и крепить контроль деикратов. Между прочим, большинство наших старых знакомцев по самый нимб в этом промысле». Святую Коалицию деикратии также можно считать прообразом «Собора», the Cathedral, — пейоративного обозначения леволиберальной демократии и центризма со стороны правых акселерационистов и неореакционеров. — Прим. пер.)
[17] Althusser L. For My English Readers // Idem. For Marx / tr. B. Brewster. L.: Verso, 1996. P. 9.
[18] Noys B. Malign Velocities. P. x–xi.
[19] Ланд Н. Вытворяя это со смертью / пер. с англ. А. Морозова // Соч.: В 6 т. / под науч. ред. А. Морозова. Пермь: Гиле Пресс, 2018. Т. 2: Киберготика. С. 12.
[20] Fink B. The Lacanian Subject: Between Language and Jouissance. Princeton: Princeton University Press, 1995. P. 137.
[21] В 2015 году сочинения ГИКК были изданы в сб.: CCRU. Writings 1997–2003. N.p.: Time Spiral Press, 2015 (рус. пер.: Ланд Н. Соч.: В 6 т. Пермь: Гиле Пресс, 2021/2025. Т. 3–4).
[22] Noys B. Malign Velocities. P. 7.
[23] Ibid. P. xii.
[24] Ibid. P. 6.
[25] См.: Starr P. Logics of Failed Revolt: French Theory after May ’68. Stanford: Stanford University Press, 1995.
[26] Мэтью Арнолд пишет в «Очерках критики»: «Так, [критическая сила] в конечном итоге стремится создать интеллектуальную ситуацию, в которой творческая сила может должным образом проявить себя. Она стремится установить порядок идей если не абсолютно истинных, то по меньшей мере истинных в сравнении с теми, которые вытесняет, чтобы лучшие возобладали. <…> …Французская революция проистекает из силы, истинности и всеобщности идей, которые она приняла за свой закон, и из страсти, с которой она могла вдохновлять толпы (multitude) на эти идеи, уникальной и все еще живой силы; она является — и, вероятно, еще долго будет оставаться — величайшим, самым одухотворяющим событием в истории» (Arnold M. Op. cit. P. 12, 16).
[27] Grelet G. Son of Man, Brother of the People… 2.2.1–2.2.2.
[28] См.: Peyrol G. Un ange est passé // La Situation actuelle sur le front de la philosophie. P.: Maspero, 1977. P. 63–82; англ. пер.: Badiou A. An Angel Has Passed // Idem. The Adventure of French Philosophy / tr. B. Bosteels. L.: Verso, 2012. P.
[29] Noys B. Malign Velocities. P. 7.
[30] Grelet G. Déclarer la gnose. D’une guerre qui revient à la culture. Paris: L’Harmattan, 2002. P. 80: «Если мы не можем лишить врага последнего слова, то, по крайней мере, мы можем лишить его первого».
[31] [Мао Цзэдун.] Постановление Центрального Комитета Коммунистической партии Китая о Великой пролетарской культурной революции // Маоистская библиотека. 08.08.1966. URL: https://shorturl.at/Q34xr.
[32] Альтюссер Л. О материалистической диалектике (К вопросу о неравенстве истоков) // Он же. За Маркса / пер. с фр. А. В. Денежкина. М.: Праксис, 2006. С. 307.
[33] Noys B. Malign Velocities. P. 47.
[34] Ibid. P. 14.
[35] Беньямин В. К планетарию // Он же. Улица с односторонним движением. Берлинское детство на рубеже веков / пер. с нем. под рук. И. Болдырева. М.: Ad Marginem, 2021. С. 90. Цит. по: Noys B. Malign Velocities. P. 19.
[36] См.: Turing A. On Computable Numbers, with an Application to the Entscheidungsproblem // The Undecidable: Basic Papers on Undecidable Propositions, Unsolvable Problems and Computable Functions / ed. M. Davis. Hewlett, NY: Raven, 1965. P. 115–151. Я попытался осветить некоторые философские импликации работы Тьюринга в недавнем специальном выпуске журнала diacritics, посвященном посмертным работам Альтюссера середины 1970-х годов, составителями которого выступили Г. М. Гошгарян и я; см.: Barker J. Are We (Still) Living in a Computer Simulation? Althusser and Turing // diacritics: A Review of Contemporary Criticism. 2015. Vol. 43. № 2. P. 92–121.
[37] Arnold M. Op. cit. P. 17.
[38] Noys B. Malign Velocities. P. 93.
[39] Althusser L. For My English Readers. P. 9.
[40] Гошгарян в личной переписке с автором, 25 октября 2015 года.
[41] Goshgarian G. M. Introduction // Althusser L. The Humanist Controversy and Other Writings / ed. F. Matheron, tr. G. M. Goshgarian. L.: Verso, 2003. P. xxx.
[42] Ibid. P. xxxii.
[43] Ibid. P. xxxii–xxxiii.
[44] См. правую половину издания: Agirregoikoa J. P. Faible passion du réel; Grelet G. Le Théorisme, méthode de salut public. Montreuil: Matière, 2006. Заголовок части Греле — каламбур и отсылка к газетной заметке Мориса Бланшо «Терроризм, метод спасения публики» (Le Terrorisme, méthode de salut public, 1936; см. ее рус. пер.: https://shorturl.at/hsxQ7).
[45] Noys B. Malign Velocities. P. 93.
[46] См. об этом у Марка Фишера: Fisher M. Nick Land: Mind Games // Dazed and Confused. 2011. 05.04.2016. URL: https://dazeddigital.com/artsandculture/article/10459/1/nick-land-mind-games. (Свенгали — злодей романа «Трильби» Джорджа Дюморье: иудей-гипнотизер и черный маг, который дал заглавной героине чудесные певческие способности, подчинив при этом себе ее волю; имя стало нарицательным, а сам образ перекочевал в антисемитскую пропаганду. — Прим. пер.)