Алексей Берлов рассуждает о двойственной природе надежды, способной как парализовать, так и побудить к действию.
В 2023 году Бён-Чхоль Хан написал небольшую книгу «Дух надежды» [Han 2024], менее ста страниц с иллюстрациями Ансельма Кифера, крупного немецкого художника послевоенного времени. Это сборник коротких эссе, посвященных связи надежды с разными явлениями нашей жизни: надежда и действие, надежда и знание и, наконец, надежда как форма жизни. Этот текст, богатый художественными образами, — апология надежды, попытка вернуть надежду в нашу личную и политическую жизнь. Надежда у Хана — это единственный способ жить, если мы не хотим бесконечного повторения одного и того же.
Читая эту книгу, я вспомнил фразу Мераба Мамардашвили [Мамардашвили 2025] о том, что надежда мешает нам достаточно взволноваться и увидеть то, что есть, наше настоящее положение дел. Надежда обещает, что все образуется, что завтра наша ситуация как-то разрешится. Надежда, вместе с ленью и страхом, мешает нам заглянуть в себя реальных, потому что это предполагает необходимость расстаться с удобным образом самих себя.
Это очевидное противоречие в восприятии надежды: один говорит, что без надежды мы замыкаемся в самих себе, другой — что надежда, напротив, не позволяет нам сдвинуться из уже омертвевшей точки настоящего. Один описывает надежду как способ конструирования пути, второй — как самообман и паралич. Я хочу показать здесь, что это двойственное понимание надежды отражает ее двойственную природу и что надежда, понимаемая как добродетель, требует от нас усилия по удержанию этой двойственности.
В первой части статьи я выделю ключевые измерения надежды. Здесь я буду преимущественно опираться на значимые тексты о надежде последних двух десятков лет: вышеупомянутую книгу Бён-Чхоль Хана, книгу Адриен Мартин «Как мы надеемся», «Надежду без оптимизма» Терри Иглтона, «Монархию страха» Марты Нуссбаум и, наконец, «Радикальную надежду» Джонатана Лира. Вторая часть — описание человека без надежды. Наряду с распространенной трактовкой, что противоположность надежды — это страх, я предложу альтернативный вариант: жизнь без надежды — это жизнь как функция, жизнь по инструкции. В третьей части я попробую предложить более прагматичный вариант надежды — «банальную надежду». Она мало что говорит о нашем будущем, но много говорит о нас самих и о том, что мы можем сделать прямо сейчас.
В известной истории с ящиком Пандоры все напасти вылетели в мир, а надежда осталась внутри. Некоторые считают, что тем самым надежда не встала в этот ряд человеческих невзгод и пороков, другие — что раз она не вылетела, то надежды у нас нет и что надеясь, мы обманываем себя. Фридрих Ницше радикализирует эту мысль, говоря, что надежда — худшее из зол: она продлевает наши мучения [Ницше 2025]. В этом мифе также обыгрывается двойственная природа надежды — надежда может дать шанс на спасение или стать приговором.
Для начала попробуем понять, что мы делаем, когда надеемся.
1. Измерения надежды
Классические определения надежды можно взять в работе Роберта Дауни [Downie 1963, p. 249]: существуют два критерия, которые по отдельности являются необходимыми, а вместе — достаточными для надежды. Первый состоит в том, что предмет надежды должен быть желаем субъектом, который надеется. Второй заключается в том, что предмет надежды должен находиться в пределах физической возможности, что включает в себя маловероятные события, но исключает логически невозможные.
В этом определении отмечены важные элементы — желание и вероятность, но в таком виде оно не позволяет отличить надежду от многих близких состояний — от простого желания, от веры, от оптимизма, от wishful thinking, планирования и так далее. Я предлагаю посмотреть на надежду в следующих измерениях.
а) Ценностное и предиктивное измерение
В случае с надеждой желание часто сопровождается представлением о том, что желаемое правильно и справедливо, в надежде часто есть нормативный элемент, который дополнительно усиливает надежду по сравнению с простым желанием. Скажем, «я надеюсь, что поезд придет вовремя» отличается от «я ожидаю, что поезд придет вовремя» не только тем, что в первом случае я подчеркиваю свой меньший контроль за прибытием поезда, но и тем, что это важно для меня, в то время как во втором случае я скорее выражаю свое доверие работе транспортной системы.
Вместе с тем, мы надеемся только на события, которые теоретически возможны — в надежде есть позитивная оценка вероятности и элемент предсказания. Я могу хотеть невозможного, но я не могу надеяться на невозможное — этим надежда отличается от простого желания. Надежда прячется в пространстве между планированием, ожиданием и невозможным, между желанием и ожиданием.
б) Cмирение, расслабление и воображение
Надежда предполагает осознание наших естественных ограничений с точки зрения предсказания будущего: предполагать, что текущее бедственное положение дел будет продолжаться вечно — это признак необоснованного высокомерия. Смирение возвращает нам надежду и создает нужное расслабление, чтобы заработало наше воображение, создающее альтернативные сценарии будущего.
В) Решение надеяться
Один из самых ускользающих элементов надежды — это то, что надежда подразумевает решение надеяться и, по мере возможности, предполагает определенные действия с нашей стороны. Надежда не является только лишь состоянием ума, особенностью темперамента, экзистенциальным опытом, надежда — это диспозиция, установка. Если человек говорит, что он надеется, что определенное событие произойдет, мы вправе надеяться, что он будет выполнять нужные действия для этого, когда или если будет возможность.
«Я надеюсь пробежать марафон» или «написать книгу» предполагает регулярные тренировки и черновики книги. В противном случае речь о другом состоянии — мечте, чистом желании, вере, wishful thinking.
Соединяя все три измерения вместе: надежда на определённое событие предполагает, во-первых, наличие у субъекта желания, направленного на это событие, причём данное желание часто имеет нормативный характер, то есть включает представление о том, что соответствующее положение дел было бы предпочтительным или должным. Во-вторых, надежда предполагает признание того, что данное событие находится в пределах возможного, но не является ни гарантированным, ни невозможным, что в свою очередь требует от субъекта определенной степени смирения. Наконец, надежда предполагает решение субъекта надеяться и действовать соответствующим образом.
В таком виде мы можем отличить надежду от других установок и эмоциональных состояний, упомянутых выше. В отличие от простого желания человек принимает решение надеяться и, как правило, совершать определенные действия для этого. В отличие от оптимизма человек осознает, что нужный исход не гарантирован и вполне может не состояться. В отличие от веры — надежда учитывает вероятность, реалистичность своего предмета.
Теперь немного подробнее об этих измерениях.
1.1. Ценностное и предиктивное измерение
Терри Иглтон в книге с говорящим названием «Надежда без оптимизма» [Eagleton 2015] проводит точное различие между желанием и надеждой. По его словам, часто, когда мы говорим о надежде, мы на самом деле имеем в виду просто желание. Но есть и важные отличия. Во-первых, в отличие от надежды, желание может желать нереального. Я могу желать в какой-то момент времени, чтобы я не родился, или я могу хотеть стать Миком Джаггером, но я не могу надеяться на это. Во-вторых, надежда — это желание вместе с ожиданием: человек может ожидать без желания, но не может надеяться без желания или без ожидания. При этом, отчаяние может лишить нас надежды, но не обязательно остановить наше желание. Желание не связано напрямую с вероятностью и реалистичностью исполнения в отличие от надежды. «Невозможность отменяет надежду, но не желание» [Eagleton 2015, p. 49].
Адриан Мартин в книге «Как мы надеемся» [Martin 2014] утверждает обратное: мы или ожидаем, или надеемся — эти диспозиции не смешиваются. Можно сказать: «Я не жду этого. Я просто надеюсь». Мы ждем поезда, если все работает исправно и поезда ходят по расписанию. Мы надеемся на то, что поезд приедет, если знаем, что произошла авария и неизвестно, начали ли ходить поезда.
Двойственность и обманчивость надежды в этом заочном споре о надежде особенно наглядны. В надежде переплетены, с одной стороны, утверждение о нас самих, о наших ценностях и желаниях, а с другой стороны, высказывание, направленное в будущее и имеющее предиктивный характер. Фраза «я надеюсь, что это произойдёт» представляет собой утверждение о ценности и желании, оформленное в грамматической форме высказывания о будущем и потому неизбежно приобретает оттенок предсказания.
Эти две модальности — конативная (часто переходящая в нормативную) и предиктивная — смешиваются здесь настолько тесно, что их оказывается трудно или невозможно строго развести. Ситуация аналогична известному анализу понятия «жестокости» у Хилари Патнэма, где дескриптивное и нормативное значения оказываются неразделимыми: говоря «император был жесток», мы одновременно даём моральную оценку и отсылаем к совокупности конкретных исторических действий [Putnam 2002].
Высказывание «я надеюсь, что событие произойдёт» занимает промежуточное пространство между оценкой вероятности (ожиданием) и описанием желания агента. В нём неразрывно сплетены предиктивный компонент и утверждение ценности будущего факта. В этом смысле одинаково неверны как тезис «надежда — это всего лишь ожидание», так и утверждение «в надежде нет никакого ожидания». Надежда одновременно является ожиданием и выражением желания, то есть утверждением ценности будущего события. Если мы признаём событие желательным и правильным для нас, мы не можем полностью устранить элемент ожидания: он имплицитно содержится уже в самой структуре желания и нормативной оценки.
Тем самым надежда демонстрирует структурную невозможность сохранить «чистую» модальность желания или «чистую» модальность предсказания. Само желание активирует образ будущего, а образ будущего неизбежно воспринимается как имеющий предиктивный статус. Агент, таким образом, не способен удерживать ценностный и предиктивный уровни строго раздельно, они когнитивно переплетены.
Именно здесь становится видимым то противоречие, с которого я начал статью: между надеждой, открывающей будущее, и надеждой, замыкающей субъекта в иллюзиях и потому — парализующей. Если в надежде доминирует предиктивный компонент, если она понимается прежде всего как форма ожидания, то она действительно может вести к бездействию: будущее мыслится как уже заданное. Однако удержание обеих модальностей в поле внимания позволяет надежде выполнять иную функцию: открывать пространство воображения и действия. Надежда не обещает, что событие обязательно произойдёт; она утверждает, что субъект желает и будет желать такого будущего, а также иногда, что это событие имеет ценность само по себе, и часто эта установка является условием возможности осуществления события.
Несколько слов о нормативной стороне надежды. Марта Нуссбаум приводит несколько примеров, подчеркивающих идею, что мы надеемся на то, что «стоит хотеть» [Nussbaum 2019], что имеет достаточную ценность, чтобы мы на это надеялись, а не просто хотели. Мы хотим вафельный рожок мороженого, но вряд ли надеемся его съесть, это слишком тривиально для надежды. Иногда взрослые надеются на вещи довольно тривиальные (например, победу своей футбольной команды), но только потому, что они приписывает этому специальное, трансцендентное значение (так же как и ребенок может приписывать такое значение вафельному рожку мороженого).
В 2008 году вышла книга Джонатана Лира «Радикальная надежда» [Lear 2008] — это попытка философско-антропологического анализа истории североамериканского племени индейцев Кроу и, в частности, выбора, который совершил легендарный вождь племени Пленти Купс.
До глобального кризиса, связанного с наступлением современной американской цивилизации, центральной традицией племени, вокруг которой формировалась иерархия, символический и социальный порядок племени, являлся «counting coups»: сложная система ритуализированных подвигов. Примеры таких подвигов — дотронуться специальным боевым жезлом «coup stick» до воина противника в бою или украсть лошадей противника. Если «coup stick» втыкался в землю, это означало границу территории племени — за эту линию мог пройти только член племени Кроу, и эту линию воины охраняли ценой своей жизни.
Развитие США в целом, исчезновение бизонов в частности, привело к трудному решению, которое принял Пленти Купс — переехать в резервацию, отказавшись от кочевого образа жизни. Это означало полный крах всей модели мира, выстроенной вокруг «counting coups», подсчета боевых подвигов. Исторический крах этого мира сделал будущее концептуально непредставимым: старые ценности больше не имели условий применения. Радикальная надежда у Лира — это способность сохранять приверженность ценностям, не зная и не представляя, в какой форме они смогут осуществиться. Пленти Купс по совету духов действует в «режиме синички» (chickadee): слушать и наблюдать, не пытаться восстановить старое, а, удерживать ориентиры минимального смысла и ценностей племени, быть открытым новому и пережить разрыв истории.
Перефразируя, можно сказать следующее от лица вождя: «я хочу выжить, я хочу сохранить племя Кроу, потому что это важно и ценно для меня, я хочу сохранить культуру племени Кроу, но я не могу представить себе осмысленную картину будущего, потому что сами основы смысла были разрушены, разрушена концепция счастья». В ситуации невозможности представить себе будущее, в котором реализована моя надежда, я остаюсь один на один с тем, от чего не могу отказаться, что не могу потерять — с базовыми ценностями.
Это приближает нас к нормативному измерению надежды и к пониманию надежды как добродетели: «я надеюсь на то, что важно для меня, потому что это важно само по себе». Бён-Чхоль Хан цитирует Вацлава Гавела:
«Надежда в этом глубоком и сильном смысле — это не просто радость от того, что дела идут хорошо, и не готовность вкладываться в проекты, которые, очевидно, обречены на скорый успех. Скорее, это способность трудиться ради чего-то потому, что это хорошо само по себе, а не лишь потому, что у него есть шанс на успех. Чем менее благоприятны обстоятельства, в которых мы проявляем надежду, тем глубже эта надежда.
Надежда определённо не тождественна оптимизму. Она — не убеждённость в том, что всё сложится удачно, а уверенность в том, что нечто имеет смысл, независимо от того, каков будет исход» [Havel 1991, p. 181].
Это очень точная формулировка, которая возвращает нас к сказанному выше о двойственности надежды — она устремлена в будущее, но не в формате прогноза или магического заклинания, а в формате «А как может быть иначе?», нормативной ориентации субъекта. Или, в более радикальной форме: «Если этого не произойдёт, я не могу представить самого себя». Обычно мы мыслим надежду как направленную из настоящего в будущее. Однако её можно описать и иначе — как взгляд на самого себя из будущего. Этот перспективный сдвиг позволяет прояснить не столько содержание будущих состояний дел, сколько то, что для нас действительно имеет значение. То, на что мы надеемся, может мало говорить о будущем, но говорит о нас настоящих.
1.2. Смирение, расслабление и воображение
Габриэль Марсель писал сборник эссе Homo Viator [Marcel 2010] в оккупированном Париже в начале 40-х годов. Концепция надежды Марселя рождена человеком, который находится внутри захваченного города, где отсутствует реалистичный сценарий спасения. Одновременно с этим, несмотря на отсутствие повода для надежды, потеря надежды для него была равносильна предательству того, во что он верил, — она была недопустимым шагом.
Марсель различает предметную «надежду на то, что» и беспредметную надежду, которая проявляется в пограничных ситуациях — болезни, оккупации, отчаянии. Если первая опирается на ожидание конкретного события, то вторая выражает доверие к самому существованию и не сводится к оценке вероятности. Не случайно многие комментаторы сближают её с религиозной верой.
Второй элемент, на который я хочу здесь сделать акцент, — это терпение и даже расслабление, «секретная близость надежды и расслабления» [Marcel 2012, p. 33], которые Марсель увязывает с надеждой, утверждая, что как раз нетерпение приводит к отчаянию. Рассуждение звучит примерно следующим образом. Принимать тяжелое положение дел и капитулировать перед ним — не одно и то же. Капитулировать перед несчастьем не означает принять этот вызов, принять его неизбежность, а скорее «рассыпаться на кусочки» под его тяжестью. Само по себе принятие жизненного испытания не является капитуляцией: можно принять факт болезни или оккупации своего города, но не отчаяться. Напротив, принять вызов означает «держаться и держать крепкой хваткой самого себя, свою целостность» [Marcel 2012, p. 32]. Как раз отказ принять очевидное приводит к разрушению моего я: «Неприятие может быть на самом деле простым усилением и сжатием», формой неуместной в данном случае твердости, которая и приводит к личному крушению [Marcel 2012, p. 32].
Человек-надеющийся не впадает в иллюзию бесконечного повторения настоящего бедственного положения дел и в иллюзию своего абсолютного знания относительно будущих событий. С одной стороны, это связано с базовым доверием миру и «творческой силе» этого мира, с другой, это базовое смирение относительно своих собственных возможностей предсказывать будущее. И это смирение приводит к принятию и дает возможность сохранять надежду.
Близкую мысль повторяет Терри Иглтон: «Самое по-настоящему потустороннее (otherworldly) — это вера в то, что мир, каким мы его знаем, никуда не денется» [Eagleton 2015, p. 133]. Это форма радикального детерминизма настоящего лишает нас надежды и пытается убедить нас, что изменить ситуацию могут только радикальные глобальные события, однако в реальности, чтобы избежать геноцида или сексуального рабства не нужно «племя архангелов». Демонстративный реализм или прагматизм бесконечного повторения текущего положения дел предполагает, с одной стороны, абсолютный детерминизм, с другой, наше абсолютное знание будущего.
Смирение, признание естественных человеческих границ по предсказанию будущего, позволяет нам сохранять нужное «расслабление», чтобы продолжать надеяться и представлять себе варианты будущего. Расслабление — это необходимый фон для игры воображения, для творческого подхода к неизвестному и возможности увидеть или создать новое. Надежда противоположна сжатию и концентрации на самом себе, противоположна обсессивному контролю.
1.3. Решение надеяться
Если человек говорит «Я обещаю», само это высказывание является формой действия, подразумевающего другие связанные шаги, а не только определенные эмоции, которые испытывает человек. Если человек говорит, что он надеется на что-то, мы имеем право допустить, что он делает или собирается сделать что-то для этого, а не только то, что он чувствует что-то по отношению к будущему положению дел. Надежда, как и обещание, например, не просто описывает состояние субъекта, а задаёт практическую ориентацию и предполагает определённые действия. В этом смысле выражение надежды обладает перформативным эффектом, хотя и не является перформативом в строгом смысле слова.
Терри Иглтон в вышеупомянутой работе пишет, что на вопрос «Чего вы планируете добиться?» уместно рассказать, что человек делает или планирует делать для достижения своих целей, а не только лишь, что он чувствует по этому поводу [Eagleton 2015, p. 57]. Мы можем сказать, что кто-то действительно надеется не через анализ его переживаний, а через его поведение.
Что если человек надеется, но не действует, потому что пока нет возможности что-то предпринять? Стэн ван Хофт в книге «Надежда» приводит в пример Тони, который надеется поехать в Южную Африку преподавать английский язык. Но в настоящее время он не делает ничего специфического для того, чтобы поехать туда, тем не менее он изучает английский язык в университете. Мы можем сказать, что он ждет определенных обстоятельств, которые позволят ему начать действовать, и не можем сказать, что прямо сейчас он надеется поехать в Южную Африку преподавать, скорее — он мечтает об этом или размышляет об этом [Hooft 2014].
Более того, он делает и обратный вывод: если человек что-то делает, это означает, что он на что-то надеется. Элемент надежды инкорпорирован во все наши действия, потому что мы осознаем нашу экзистенциальную уязвимость перед миром [Hooft 2014]. Лучшим подтверждением того, что мы продолжаем надеяться, являются наши действия. «Я надеюсь опубликовать книгу к концу года» означает, что я ее пишу. А когда я открываю новую книгу для чтения, я тем самым выражаю надежду, что дочитаю ее до конца, ничто мне не помешает это сделать. Стоит оговориться тем не менее, что можно представить множество действий без элемента надежды — действие под давлением или действие по инерции, например.
Я оговорился в начале, что надежду можно понимать как перформатив в широком смысле слова. Перформатив в строгом смысле предполагает, что надежда становится основанием для действия в момент произнесения — «я надеюсь и поэтому буду предпринимать следующее». Это верно для части случае и не верно для других, например, как в примерах выше, когда человек надеется, но не может действовать прямо сейчас.
Более широкое понимание связи надежды и действия предлагает Адриен Мартин в книге «Как мы надеемся», описывая концепцию «инкорпорирующего элемента надежды» [Martin 2014].
Агент может включить (инкорпорировать) свое желание определенного развития событий в свою систему рассуждений и действий, в свою агентность: «Я хочу, чтоб друг выздоровел, я понимаю, что это не гарантировано, я решаю опираться на это желание как на основу в моих будущих мыслях и действиях». Инкорпорирование связано с выбором позиции среди вероятностей, формой действия в условиях неопределенности. «Мы инкорпорируем притяжение к неопределённому исходу в нашу агентность, трактуя его как основание для действий и чувств, связанных с надеждой» — пишет автор [Martin 2014]. Агент берёт своё желание и делает его основанием для действий и чувств, а не просто мечтой.
Автор приводит несколько иллюстрирующих примеров — два человека, которые находятся в ситуации с одной и той же вероятностью успеха, но один — решает надеяться, второй нет. В фильме «Побег из Шоушенка» два героя в одинаковых условиях, оба трезво оценивают вероятность побега и текущее положение дел. Энди решает надеяться и предпринимать небольшие шаги, которые возможны в данных условиях. Другой пример — два больных с одинаковой вероятностью излечения новым экспериментальным лекарством. Мы легко можем представить, что оба они осознают настоящее положение дел, но один — надеется, второй — нет 1.
В этом смысле желание и надежда, вырастающая из желания, — не совпадают. Надежда предполагает выбор надеяться. В отличие от многих других состояний, которые просто случаются с нами, надежда не является пассивной: мы вступаем в неё, мы решаем надеяться, даже если не всегда отдаем себе в этом отчёт и пропускаем этот момент.
В горизонте неопределённости надежда функционирует не как средство контроля над будущим, а как форма самоопределения субъекта. Поскольку неопределённость событий не поддаётся устранению в моменте, субъект вводит определённость на уровне собственной установки: надежда фиксирует не будущее, а позицию субъекта, из которой он соотносит себя с будущим.
Надежда — это активная экзистенциальная установка, которая соединяет в себе желание, часто с нормативным измерением и ожидание определённого хода событий. Активность этой установки выражается в готовности действовать ради цели, при ясном понимании того, что исход не полностью подвластен субъекту. Тем самым надежда включает в себя не только волю и устремлённость, но и момент смирения. Одна из ловушек надежды заключается в том, что если субъект не удерживает ценностную и предиктивную модальности надежды одновременно, надежда незаметно превращается в пассивное ожидание без действия.
2. Человек без надежды
Разобрав, что значит надеяться, уместно описать обратное состояние — что значит быть человеком без надежды.
Марта Нуссбаум в недавней книге «Монархия страха» противопоставляет политику страха политике надежды и страх — надежде. Страх — базовое, примитивное, животное переживание, которое замыкает субъекта в себе. Надежда — сложное переживание, открывающее субъекта миру и сообществу, создающее основание для взаимности, для игры и для больших коллективных проектов. Политика, основанная на страхе, и политика, основанная на надежде, противоположны также по своей ориентацией и своими мотивами: спастись от внешнего врага или создать общее концептуальное поле, пространство взаимодействия [Nussbaum 2019].
Надежда и политика надежды раскрывается, практикуется различными активностями: искусством, критическим мышлением, религиозными и общественными организациями и созданием определенного концептуального аппарата для осмысления коллективных усилий [Nussbaum 2019, p. 251]. Надежда играет ключевую запускает процесс воображения и творчества, которые в свою очередь могут позволить создавать и тестировать различные коллективные модели взаимодействия и солидарности.
Человек в страхе действительно в каком-то смысле противоположен человеку надеющемуся: страх мешает представлять и фантазировать о будущем, мешает пробовать, страх заставляет нас выживать и отказываться от больших коллективных проектов. Я бы хотел добавить к этому описанию еще одно состояние, которое можно назвать противоположным надежде.
Человек без надежды — это не человек в отчаянии: парадоксальным образом именно отчаявшийся нередко сохраняет способность надеяться, более того, отчаяние может способствовать усилению надежды. Скорее, это человек с желаниями, но без надежды как экзистенциальной установки, человек ожидающий и планирующий, человек, избегающий всего, что имеет низкую вероятность успеха. Если жизнь зарегламентирована в высокой степени, если неопределенность сведена к минимуму, надежда является избыточной.
Такой субъект предпочитает проекты и начинания, в которых вероятность результата достаточно высока, и потому не требует надежды как особого отношения к будущему. В этих случаях будущее становится предметом расчёта, ожидания или плана. Тестирование, изучение, повторение до тех пор, пока шансов на ошибку не остается. Там, где вероятность высока, надежда избыточна: она замещается прогнозом, алгоритмом, артикулированной процедурой. Если высокой вероятности добиться не получается, такой человек скорее откажется от начинания.
Одним из следствий этой установки становится конформизм. В политическом или социальном контексте такой субъект склонен присоединяться к сильной стороне, соотносясь прежде всего с текущим распределением сил и вероятностей. Он выбирает не то, что считает ценным, а то, что кажется наиболее устойчивым. Человек без надежды — это человек, воспроизводящий текущее положение дел.
Этот человек скорее ожидает, чем надеется. Его отношение к будущему организовано через расчёт, исключающий низкую вероятность, уязвимость и перформативное измерение надежды. Он действует рационально, последовательно и зачастую очень трезво оценивает текущее положение дел. Максимальная ясность, минимальный риск, исключение воображения, повторение настоящего с небольшими допустимыми вариациями.
В этом смысле человек без надежды — это не только человек в страхе, но и человек-функция, человек-алгоритм, механизм принятия оправданных решений. Он не столько существует, сколько функционирует: оптимизирует действия, минимизирует риски, выбирает стратегии с наибольшей вероятностью успеха.
Это различие лежит в основе противопоставления, которое проводит Мигель Бенсайаг в книге «Функционировать или существовать» [Bensayag 2022]. Функционирование означает подчинённость логике эффективности, адаптации и прогнозируемости. Существование же предполагает принятие уязвимости, открытости будущему и возможности действия там, где расчёт не даёт гарантий.
Такой человек отказывается от надежды не потому, что он иррационален, а напротив — потому что он слишком рационален в узком, инструментальном смысле. Он исключает из своего опыта низкую вероятность, риск и неопределённость, тем самым устраняя и саму возможность надежды как перформативного акта. Там, где надежда могла бы стать формой сопротивления заданному порядку вещей и формой творчества, остаётся лишь адаптация.
Стоит добавить, что это человек удобный и предсказуемый, органично существующий в культуре накопления — не только финансов, но и, например, здоровья, «опытов», связей. Это может быть следствием разочарования и усталости после неудачных попыток, а может — простым следованием мейнстриму, логике жизни как консервирования. Как писал Роберт Пфаллер в книге «Ради чего стоит жить» [Пфаллер 2018], современный субъект привыкает относиться к своей жизни как к накопительному счёту и старается её не растрачивать. В этом смысле сама трата жизни предсказуемо оказывается нефункциональной и рискованной операцией, не ведущей к гарантированному результату.
Таким образом, человек без надежды — это не человек в отчаянии, не человек трагичный, как можно было предположить, а человек-функция, избегающий рисков и не впускающий новое.
3. Радикальная и банальная надежда
Надежда племени Кроу является радикальной, потому что члены племени не могут представить себе желаемый исход, но решают тем не менее надеяться. Это соответствует его базовым ценностям и ценностям его сообщества. Надежда радикальна потому что в настоящем нет ее следов, нет основания, от которого мы можем стартовать, и потому что в данный момент времени мы не можем даже представить новую концепцию «правильного».
Мой тезис заключается в том, что неопределенность содержания надежды — это не особое свойство именно радикальной надежды, а любой надежды, если мы не путаем ее с желаниями или мечтами. Хотя, конечно, степень неопределенности может быть разной.
Философы часто заворожены случаями предельного отчаяния, которое воспроизводит предельную же надежду. Я бы хотел здесь кратко обрисовать вариант нерадикальной надежды. Это надежда банальна не в оценочном смысле вторичности, а потому что ее элемент присутствует в каждой надежде, в том числе и радикальной.
Возвращаясь к элементу смирения в надежде, надежда предполагает не только смирение перед вероятностью, но и перед неясностью содержания. Любая надежда, если это надежда, а не оптимизм, не ожидание и не планирование, связана с принципиальной неясностью конечного результата. Мы не знаем какие жертвы от нас потребует достижение этого результата, как мы изменимся в процессе достижения, сохранится ли у нас это желание и так далее. Надежда в большей степени дает направление, а не конечную точку, ее неопределенность помогает нам осознать внутреннюю определенность («я этого хочу потому что это правильно и я решаю на это надеяться»), а не определенность, которую нам дает предсказание будущего.
Работа по реализации надежды — это работа воображения, игры и творчества, это работа по созданию самого содержания того, на что мы решили надеяться. Именно поэты племени Кроу в какой-то момент начали создавать новую мифологию племени. Сам вождь Коуп основывал свое видение будущего племени на снах, в котором будущее виделось ему в форме символических животных.
Это мыслительное тестирование вариантов будущего хорошо видно в в ситуации, когда мы представляем себе финальный результат или движение к этому результату. Одна принцесса в заточении представляет себе принца, который ее спасет, вторая — представляет себе варианты побега, спасения, в том числе с помощью принца. Определенное содержание надежды в первом варианте («принц спасет») контрастирует с неопределенностью второй надежды. Неясность конкретного пути спасения позволяет нам экспериментировать и представлять, не замирая в ожидании2.
Мы не знаем достоверно устроит ли нас этот результат, на который мы надеемся, и какой ценой он может быть получен, но это не мешает нам продолжать надеяться. Такая надежда не ищет ясность, а скорее представляет варианты, альтернативные описания «побега». Если надежда «парализует» и отгораживает нас от настоящего положения дел, в котором мы оказались, возможно мы слишком хорошо себе представили финальный исход, желаемое положение дел. Определенность содержания надежды в противоположность банальной надежде не создает внутреннюю определенность субъекта — завершенная кристаллизованная надежда не предполагает творческой экспериментальной работы субъекта, тестирования вариантов.
Мераб Мамардашвили писал о парализующей надежде, которая мешает осознать настоящее положение дел, надежде ослепляющей и анестезирующей. С другой стороны предельная ясность надежды легко может стать формой конформизма, формой алгоритмического существования, воспроизводящего одинаковое содержание текущего положения дел с небольшими случайными изменениями. Избегание неопределенности может парализовать или привести к стремлению контролировать. «Я надеюсь, что это произойдет» находится в пространстве между пассивностью «я просто мечтаю» и авторитаризмом «ты должен это сделать». Надежда создает пространство между самоизоляцией, замкнутостью на себе и попыткой полного контроля за внешним миром. Неопределенное содержание надежды создает пространство для творческого отношения к своему будущему. Решение надеяться — это начало большого проекта в попытке понять в какой форме моя надежда может быть реализована в мире.
Надежда не снижает внешнюю неопределенность, но влияет на нашу внутреннюю определенность и решимость. Мы определенно решаем опираться на надежду как на основание для будущих действий. Человек, избегающий внешнюю неопределенность, — это человек в страхе или человек без надежды, бесконечно воспроизводящий настоящее положение дел. Неопределенность надежды создает необходимый горизонт, удерживая который, человек определяет себя через воображение и через в конкретные действия-эксперименты.
В этом смысле надежда — это добродетель не только потому, что она позволяет проявиться ценностям (мы надеемся на то, что считаем ценным), но и потому, что сохранять надежду означает умение и усилие по удержанию себя в неопределенности содержания надежды. Это смирение позволяет не превращать надежду в прогноз. Восприятие надежды как прогноза — это способ ухода от неопределенности, форма испуга. Надежда — это умение терпеливо оставаться в присутствии неопределенного. Вождь племени Кроу, то есть племени Воронов, опираясь на свой сон, говорил, что племя должно стать синичками: не атаковать, а слушать и всматриваться в окружающий мир.
Банальная надежда — это не мечта и не фантазия: она укоренена в осознании собственных желаний и ценностей и предполагает участие субъекта в формировании будущего. Но она не является и ожиданием, поскольку не имеет дела с заранее определённым будущим, которое можно было бы просто ждать. Здесь существуют лишь контуры желаемого, которые проясняются в процессе движения. В отличие от оптимизма и планирования, банальная надежда не опирается ни на уверенность в успехе, ни на ясность пути, сохраняя ценностную ориентацию в условиях неопределённости.
Максимальная ясность относительно концепции будущего не является условиям для того, чтобы начинать к нему двигаться. Здесь важна связка отсутствия полной ясности и действия — отсутствие ясности не мешает действовать, более того, максимальная ясность часто является препятствием для действия или причиной для начала насилия в попытке доказать свою правоту противоположной стороне 3.
Надежда двойственна: она может открывать будущее, а может парализовать действие. Эта двойственность становится понятной, если удерживать два измерения надежды одновременно: она всегда содержит ценностное самоопределение субъекта и предиктивный элемент, направленный в будущее. Когда доминирует предиктивное — надежда легко превращается в пассивное ожидание и самообман; когда удерживается ценностная установка и готовность действовать при отсутствии гарантий — надежда становится условием нового. В этом понимании надежды ее противоположностью оказывается не только страх, но и функциональная жизнь «по инструкции»: субъект, который исключает низкую вероятность и неопределённость, заменяя надежду расчётом, процедурой и адаптацией. Радикальная надежда у Джонатана Лира показывает предельный случай: верность ценностям сохраняется даже тогда, когда будущее концептуально непредставимо. Но в большинстве реальных ситуаций нам нужна банальная надежда — практическая установка, которая допускает неясность результата, запускает воображение и переводит ценностное «это важно» в действия и поиск возможностей. Надежда не делает будущее определённым; она делает определённой позицию субъекта по отношению к будущему — без иллюзии гарантии и без конформистской капитуляции перед повторением настоящего.
Список литературы:
Bensayag M. Funcionamos o existimos? Prometeo, 2022.
Downie R. S. Hope // Philosophy and Phenomenological Research, 24(2). 1963, p. 249.
Eagleton T. Hope without optimism. University of Virginia Press, 2015.
Han B.-C. The Spirit of Hope. Polity Press, 2024.
Havel V. Disturbing the peace. New York, 1991.
Lear J. Radical Hope. Ethics in the face of cultural devastation. Harvard University Press, 2008.
Marcel G. Homo Viator. Introduction to the metaphysics of Hope. St. Augustine’s Press, 2010.
Martin M. A. How we hope. A moral psychology. Princeton University Press, 2014.
Nussbaum M. C. La monarquía del miedo. Una mirada filosófica a la crisis política actual. Paidos Estado y Sociedad, 2019.
Putnam H. The Collapse of the Fact/Value Dichotomy and Other Essays. Harvard University Press, 2002.
Мамардашвили М. К. Топология пути. Фонд Мераба Мамардашвили, 2025.
Ницше Ф. Человеческое слишком человеческое. АСТ, 2025.
Пфаллер Р. Ради чего стоит жить. Издательство института Гайдара, 2018.
Сведения о прозрачности подготовки материала: (1) статья прошла процедуру двойного слепого рецензирования; (2) в редакционной подготовке материала участвовали Константин Морозов и Алексей Кардаш; (3) при работе над текстом нейросети использовались как вспомогательный инструмент при переводе фрагментов текста с английского и испанского языков на русский с дополнительной постпереводной редактурой текста переводчиком; (4) конфликт интересов отсутствует; (5) для оформления использованы фотографии работ Iván Argote, выставка Let’s Write a History of Hopes, Galeria Vermelho, 2014.