Предисловие переводчика
Сегодня 9 лет со дня смерти философа, теоретика, критика и искателя будущего Марка Фишера. Марк всю жизнь боролся с депрессией и трагически погиб в 2017 году, оставив после себя противоречивое и обширное наследие, которое постепенно публикуется на русском языке (Капиталистический реализм, Призраки моей жизни, K-Punk, Посткапиталистическое желание). Этот текст товарища и исследователя наследия Марка Фишера (и автора предисловия к русскому изданию «Посткапиталистического желания») Мэтта Кохуна подытоживает девятилетие без Фишера, утверждая, что единственный выход из культурной депрессии, подобной нынешней, — это действовать так, как если бы всё могло быть иначе.
Кохун цитирует «Оставь надежду» Фишера, в которой он говорит, что в конструировании будущего, в смелости стремления к нему речь идет о трезвой и прагматичной оценке ресурсов, которые доступны нам здесь и сейчас, и размышлении о том, как мы можем наилучшим образом использовать и приумножить эти ресурсы. Речь идет о движении — возможно, медленном, но, безусловно, целенаправленном — от того, где мы сейчас, к чему-то совершенно иному. «Здесь нет места страху или надежде, здесь требуется искать новые средства», — пишет Делёз в «Постскриптуме к обществам контроля». Надежда, пассивность, должна отойти из политического воображения, дав место уверенности, радости, возникающей из идеи будущей или прошлой вещи, причина сомнения в которой устранена. О чём-то похожем в навигации между миром возможностью, перерастающей в храбрость перед обстоятельствами настоящего пишет и исследовательница медиа и киберангелизма Богна Кониор. И хотя в последние дни жизни Марк Фишер испытывал тяжелейшую депрессию, в его кабинете или на политических мероприятиях, как пишет Кохун, уверенность Марка в мире, который мог бы быть — который будет — свободным, была более осязаемой, чем когда-либо.
Ещё большей актуальности тексту придаёт личная трагедия Кохуна: его партнёрка, Хана, была арестована британской полицией 26 августа 2025 года за предполагаемое участие в пропалестинском протесте в Вулверхэмптоне, Стаффордшир. В коммуникации по ту сторону пенитенциарного аппарата, Кохун и Хана основывают новую форму жизни бок о бок друг с другом.
Перевод приведен в сокращенной редакции, безопасной для публикации в имеющихся легальных условиях.
Число девять — последняя цифра десятичной системы, и его ассоциации со смертью и фатальностью основаны главным образом на этой чисто числовой (модульной) функции завершения. Существует девять рек подземного мира, а погребальный аспект кошки обозначается её девятью жизнями. Принятие Чарльзом Мэнсоном битловской «Revolution-9» (или Откровения IX) в качестве апокалиптического «семейного гимна» полностью соответствовало этому аспекту числа. С другой стороны, девятка признается высшей цифрой и ассоциируется с небесным вдохновением (девять муз) и блаженством («на седьмом небе», в англ. — Cloud-9). Современная астрономия признает девять планет солнечной системы (как и древняя лемурийская Планетосеть). Двойное повторение девятки примечательно своими тео-мистическими резонансами. Ислам (= 99) перечисляет девяносто девять «несравненных атрибутов» Аллаха. Англосское значение YHVH = 99. Согласно загадочному черно-атлантическому карго-культу Гипер-С, число девяносто девять — как это было драматизировано паникой Y2K — обозначает циклическое завершение времени.
— CCRU, «Зона Девять»
Через несколько дней, во вторник 13 января 2026 года, исполнится девять лет с тех пор, как мы потеряли Марка Фишера. В это трудно поверить.
Как я обычно делаю каждый Новый год, в первую неделю января я перечитывал некоторые посты из блога Марка. В частности, я читал его пост от мая 2015 года «Оставь надежду (Лето близко)» (Abandon Hope (Summer is Coming)).
«Оставь надежду» был одним из последних значительных постов, которые Марк опубликовал в своем блоге k-punk. Он перестал писать туда два месяца спустя, примерно за 15 месяцев до своей смерти.
Есть две вероятные причины, по которым Марк перестал вести блог; и обе могут быть верны одновременно:
1. Марк проводил больше времени, занимаясь политической организацией в реальном мире («мясном пространстве»), уже осознав, что интернет, который он когда-то называл домом, превратился в тонущий корабль;
2. Марк всё сильнее боролся со своей депрессией.
Учитывая его смерть 13 января 2017 года, Марк, очевидно, находился в депрессии в конце 2016 года, но в период с 2014 по 2016 год он также, казалось, делал больше для публичной борьбы с депрессией, чем когда-либо прежде.
Этот отпор ощущался наиболее мощно в текстах Марка, когда у депрессии были все основания сокрушить его и нас. Контекстом для поста от мая 2015 года, конечно же, были выборы в Великобритании в том месяце. Лейбористская партия во главе с Эдом Милибэндом только что проиграла консерваторам Дэвида Кэмерона, которые каким-то образом превратили свое катастрофически слабое коалиционное правительство с либерал-демократами в (очень шаткое) консервативное большинство.
Это были выборы, которые я хорошо помню (и, возможно, я уже вспоминал о них в этом блоге).
В то время я работал в Ffotogallery в Кардиффе — это была моя первая работа после окончания университета. Когда 8 мая я пришел на работу в Центр искусств Chapter, где находились наши офисы, утреннее настроение было пропитано страданием. Все знали, что грядет. Сокращение финансирования общественного центра искусств считалось неизбежным, и в конечном итоге так и произошло. В январе 2016 года я ощутил это на себе, когда меня уволили.
Помню, как мой начальник, ссылаясь на ненадежное будущее финансирование, попытался смягчить удар, напомнив мне, что я и так планировал уйти позже в том же году. Меня приняли в магистратуру Голдсмитс-колледжа, и поэтому в конце лета 2016 года я собирался переехать в Лондон, чтобы начать учебу, которая, как я надеялся, будет проходить под руководством Марка Фишера и Кодро Эшуна.
Мне было грустно покидать галерею, и я очень беспокоился о деньгах — в этом плане мало что изменилось, — но мое будущее в целом выглядело светлым. Я гнался за мечтой. Читал ли я последний пост Марка в то время или нет, я не помню, но я помню надежду, за которую я тогда цеплялся, не имея возможности знать, какие дальнейшие страдания грядут.
Десять лет спустя после той концентрированной череды политических разочарований и реального горя, надежда в последнее время снова кажется хрупким аффектом. Но посреди особенно тоскливого января, когда мое психическое здоровье снова стало хрупким, я изо всех сил стараюсь превратить надежду в уверенность, чтобы унять тревогу очередного личного лимба.
Хотя годовщина смерти Марка всегда является для меня болезненным моментом рефлексии, я также давно должен был вернуться к его работам. Может показаться, что я пишу только о нем, но на самом деле прошло немало времени… И я не был разочарован. Особенно сейчас то, что мы могли бы назвать поздними «уверенными» текстами Марка, предлагает мощное видение будущего, вплетенное в реальные потенциальности того, что тогда было настоящим. Эти тексты не менее актуальны, даже если мир кажется совсем другим, потому что борьба Марка вневременна. То, с чем он боролся, было попыткой преодолеть различные «пассивные аффекты», которые сейчас могут ощущаться даже острее, чем тогда.
Эти аффекты указаны в постах Марка на k-punk за два месяца до окончания постинга. Наряду с уверенностью «Оставь надежду», к которой мы вскоре вернемся, мы обнаруживаем, что он пытается выразить более амбивалентные чувства через пару музыкальных миксов в своем блоге.
Первый, «Посмотри, что страх сделал с моим телом» (Look What Fear Has Done To My Body), берет свое название из текста песни группы Magazine «Because You’re Frightened». Микс был опубликован как посвящение студентам Марка на его модуле «Популярный модернизм», который он преподавал в рамках бакалавриата по изобразительному искусству и истории искусств в Голдсмитс (если я не ошибаюсь).
Два месяца спустя «Больше никаких унылых утров понедельников» (No More Miserable Monday Mornings) был опубликован как менее явное, но тем не менее достойное посвящение. «Ты не ненавидишь понедельники, ты ненавидишь капитализм» — здесь эта поговорка вывернута наизнанку. В частной беседе Марк выражал то, как он стал ценить понедельники как один из своих дней преподавания в аспирантуре, и поэтому он превратил эту личную радость в новую мантру посткапиталистического желания.
Оба микса — это звуковые экскурсы, которые помещают чувства, подлежащие нейтрализации (страх и страдание) на передний план, подобно двум курируемым спиритическим сеансам для обнажения и последующего изгнания печальных аффектов. Но самое отрезвляющее в этих экзорцизмах — это то, насколько ясно Марк пытался утвердить для себя некий проект эмоциональной инженерии, чтобы предотвратить знакомую депрессию.
Поражение Лейбористской партии на выборах 2015 года — хотя кто скажет, сколько хорошего они бы на самом деле сделали, если бы победили, — могло опустошить Марка. Возможно, так и случилось. Когда годом ранее, в 2014 году, было опубликовано его эссе «Никчемный» (Good for Nothing), он явно настраивал себя на давно назревшие перемены и конец политики жесткой экономии (austerity), последовавшей за финансовым крахом 2008 года.
Там Марк начинает с диагностики депрессии, которая долго преследовала его. Возвращаясь к материалистической психиатрии Дэвида Смейла, который оказал большое влияние на его книгу 2009 года «Капиталистический реализм», Марк писал об источнике своего чувства, что он «никчемный» (good for nothing), и о своих попытках заглушить «глумливый „внутренний“ голос, обвиняющий тебя в потакании своим слабостям — ты не в депрессии, ты просто жалеешь себя, возьми себя в руки»; голос, который «вовсе не является „внутренним“», а представляет собой «интернализированное выражение реальных социальных сил, некоторые из которых имеют корыстный интерес в отрицании какой-либо связи между депрессией и политикой».
Марк хотел вновь подчеркнуть эту связь, не для того чтобы упиваться ею, а чтобы более решительно разрубить узел; депрессия политична, но Марк не хотел продвигать депрессивную политику. Он заключает:
Мы должны понимать фаталистическое подчинение населения Великобритании политике жесткой экономии как следствие намеренно культивируемой депрессии. Эта депрессия проявляется в принятии того, что всё станет хуже (для всех, кроме небольшой элиты), что нам повезло вообще иметь работу (поэтому мы не должны ожидать, что заработная плата будет поспевать за инфляцией), что мы не можем позволить себе коллективное обеспечение государства всеобщего благосостояния. Коллективная депрессия является результатом проекта правящего класса по ресубординации (повторному подчинению). В течение некоторого времени мы все больше принимали идею о том, что мы не те люди, которые могут действовать. Это не отказ воли, так же как отдельный депрессивный человек не может «выщелкнуть себя» из этого состояния, просто «засучив рукава». Восстановление классового сознания — это действительно сложнейшая задача, которая не может быть решена путем призыва к готовым решениям, но, вопреки тому, что говорит нам наша коллективная депрессия, это можно сделать. Изобретение новых форм политического участия, оживление институтов, пришедших в упадок, превращение приватизированного недовольства в политизированный гнев: всё это может произойти, и когда это случится, кто знает, что станет возможным?
То, что в конечном итоге произошло в 2015 году, стало разочарованием для всех нас, даже если улучшения, которыми махали перед носом электората, теперь кажутся минимальными задним числом по сравнению с радикальными переменами, в которых мы так отчаянно нуждаемся сегодня. Но еще больше воодушевляет то, что Марк (публично) не поддался тому типу депрессии, к которому был склонен. Негативность его интеллекта усилилась, но усилилась и его способность к уверенному действию.
В духе Делёза и Гваттари, эта диалектика интеллекта и действия всегда присутствовала в блоге Марка k-punk, продолжая усиливаться со временем, поскольку он настойчиво пытался закоротить отчуждение, ощущаемое между «я» и обществом. Как и в «Никчемном», он настойчиво описывал и критиковал то, как приватизация проблем психического здоровья является следствием склонности неолиберализма к приватизации вообще. Безусловно, вводит в заблуждение превращение личных последствий социальных условий в туманные народные патологии (folk-pathologies), которые снимают с правительств ответственность за причиняемые ими страдания, но напряжение внутри работ Марка в целом заключается в том, что размышление о человеческом состоянии в терминах здоровья и болезни само по себе не является чем-то плохим.
Неолиберализм лишь извратил такой взгляд, который в противном случае мог бы быть нам приемлем, в своих собственных целях. В самом деле, мыслить более выразительно в терминах социализированного здоровья и болезни — это ключевое место (вновь) открывшейся возможности в приватизированные времена.
Если в этом аргументе и присутствует острое противоречие, то это противоречие сугубо британского характера, поскольку наша Национальная служба здравоохранения (NHS) считается одновременно и бастионом социализированной медицины, и политическим мячом, и гравитационным колодцем кафкианской бюрократии. Поскольку Марк был самым проницательным британским проводником по лабиринтам противоречий британской культуры, он первым шагнул в гущу этого противоречия, на десятилетие или два раньше, чем большинство других. Например, в посте 2004 года о Спинозе под названием «Эмоциональная инженерия» (Emotional Engineering) он пишет:
Вместо «правильного» и «неправильного», которые в нас внушили вульгаризированное кантианство и рудиментарное христианство, Спиноза призывает нас мыслить в терминах здоровья и болезни. Не существует «категорических» обязанностей, применимых ко всем организмам, поскольку то, что считается «добром» или «злом», относительно интересов каждой сущности. В согласии с народной мудростью, Спиноза ясно дает понять, что то, что приносит благополучие одной сущности, будет ядом для другой. Первое и самое главное стремление любой сущности, говорит Спиноза, — это воля к сохранению собственного бытия. Когда сущность начинает действовать против своих собственных интересов, разрушать себя — что, как с грустью отмечает Спиноза, склонны делать люди, — значит, она была захвачена внешними силами. Быть свободным и счастливым означает изгнание этих захватчиков и действие в соответствии с разумом.
Одна из нависающих проблем в сердце капиталистическо-человеческого состояния заключается в том, что мы настолько пронизаны захватчиками, что мы никогда еще не были так уверены в своих разнообразных болезнях и недугах. Мы знаем это, потому что постоянно стремимся назвать их, часто не исследуя их первопричину. Без более детальной работы, необходимой для осмысленной диагностики нашего современного состояния, всё, что мы в итоге делаем, — это выполняем работу неолиберализма за него. Мы делаем это, покупаясь на каждую новую симптоматологию в социальных сетях, которая преподносится нам как ежемесячный гороскоп — вроде тех, что печатают на последних страницах глянцевых журналов, которые раздувают нашу неуверенность в себе лишь для того, чтобы продать нам новые чудодейственные снадобья для её лечения.
Вмешиваясь более вдумчиво в эту извращенную экономику аффектов, мы можем обнаружить основания для заново отточенной критики. Но осознание того, что страх делает с нашими телами, может с той же легкостью опустошить нас, заперев в ловушке рефлексивности. Это ситуация, которая может привести к самому пагубному состоянию капиталистического реализма, которое Марк назвал «рефлексивной импотенцией» (reflexive impotence) — «да, [мы] знаем, что всё плохо, но, более того, [мы] знаем, что [мы] ничего не можем с этим поделать».
Марк никогда не воспринимал эту депрессию как данность, даже когда она затрагивала и его самого. Очевидно, он тоже это чувствовал, но отказывался угасать в ней, при этом признавая, насколько трудно её преодолеть. Это важно, потому что оптимизм Марка доставался с трудом; он никогда не был причудливым бегством в фантазии или иллюзии. Он оставался с проблемой именно потому, что так часто чувствовал себя в беде. Именно так он мог вмешиваться в эти сугубо британские парадоксы столь проницательно, пусть и с трудом.
Поначалу, когда Марк писал «Капиталистический реализм», он пытался «денатурализовать» эту депрессию с помощью социальной теории. Как он утверждал в 2010 году:
Была некоторая дискуссия о том, является ли «Капиталистический реализм» пессимистичной книгой. Для меня она не пессимистична, но она негативна. Пессимизм уже встроен в повседневную жизнь — это то, что Жижек назвал бы «спонтанной нерефлексивной идеологией» нашего времени. Выявление встроенного, нерефлексивного пессимизма — это акт негативности, который, я надеюсь, может внести некоторый вклад в денатурализацию этого пессимизма (который, по самой своей природе, не идентифицирует себя как таковой и скрыт обязательным позитивом, запрещающим негативность).
Но мощная негативность Марка никогда не была самоцелью. Он настаивал на том, что мы должны также вновь утверждать нашу способность действовать наряду с любой диванной критикой того, что стоит на нашем пути. Таким образом, Марк обновил знаменитую мантру Антонио Грамши о «пессимизме интеллекта, оптимизме воли»; его версия была тонко, но сильно отличной, и, возможно, может быть сформулирована как «негативность интеллекта, уверенность действия» (negativity of the intellect, confidence of the act).
Эта формула чаще всего применялась в вызовах Марка беззубому «поптимизму» двадцать первого века. Он всегда настаивал, что оптимизм сам по себе ничего не стоит и всегда должен включать негативность, честную в отношении материальных условий, стремящихся нас сдуть. Отказываться быть сдутым недостаточно, потому что у нас действительно есть все основания быть таковыми! Поэтому без интеллектуальной негативности наши наблюдения слишком легко подстраиваются под «спонтанный нерефлексивный… обязательный позитив», который никому не помогает.
Я уже много раз говорил об этом: критики Марка, как правило, видят только его негативность и ничего больше. Но вопреки этому, соединение Марком «негативности интеллекта» и «уверенности действия» является прямым и настойчивым. Вместе они порождают трение, да, но это лучше, чем если бы два полюса взаимоуничтожали друг друга.
В качестве примера, в посте от 2006 года под названием «Оптимизм действия» (Optimism of the Act) Марк разъясняет раннюю версию вышеупомянутой формулы с ясностью, которую часто игнорируют его более недоброжелательные читатели. Здесь Марк критикует тот самый способ культурной критики, с которым его продолжают ассоциировать, а также ставит под сомнение полезность теории в борьбе с «культурной депрессией», которую ему также приписывают его критики:
В особенно острых случаях депрессии признано, что никакое словесное или терапевтическое вмешательство не достучится до пациента. Единственное эффективное средство — это делать вещи, даже если пациент в это время будет верить, что любое действие бессмысленно и бесцельно. Но «механическое выполнение» действия является необходимой предпосылкой для роста веры «в сердце». Как известно, Паскаль в своем «Пари» утверждал, что вера следует из поведения, а не наоборот. Точно так же единственный выход из культурной депрессии, подобной нынешней, — это действовать так, как если бы всё могло быть иначе.
Это была инверсия капиталистического реализма: не рефлексивная импотенция «альтернативы нет», а активное настаивание на том, что альтернативы есть прямо здесь, прямо сейчас, и мы можем жить (в) них. Это новый реализм; коммунистический реализм:
Нам нужен новый, коммунистический реализм, который говорит, что бизнес жизнеспособен только в том случае, если он может платить работникам прожиточный минимум. Этот коммунистический реализм перевернул бы капиталистически-реалистическую демонизацию тех, кто живет на пособия, и нацелился бы на настоящих паразитов: «предпринимателей», чьи предприятия зависят от сверхпрекарного труда; арендодателей, жирующих за счет жилищных пособий; банкиров, получающих бонусы фактически или реально из государственных денег, и т.д.
Но концепция коммунистического реализма также предполагает определенного рода ориентацию. Это не эвентуализм (eventalism), который ставит все свои надежды на внезапную и окончательную трансформацию. Это не утопизм, который уступает врагу что-либо «реалистичное». Речь идет о трезвой и прагматичной оценке ресурсов, которые доступны нам здесь и сейчас, и размышлении о том, как мы можем наилучшим образом использовать и приумножить эти ресурсы. Речь идет о движении — возможно, медленном, но, безусловно, целенаправленном — от того, где мы сейчас, к чему-то совершенно иному.
Пока что всё в духе Фишера. Но всё это собирается воедино с новой глубиной в середине мая 2015 года для Марка. Его пост об отказе от надежды, опубликованный через несколько дней после его аргументации в пользу «коммунистического реализма», ощущается как кульминация диалектики k-punk, в то время, когда ее сущностная важность была очевиднее, чем когда-либо (и она, безусловно, еще более очевидна сейчас). Действительно, прежняя ставка Марка в 2006 году на то, что «вера следует из поведения», возвращается здесь как мощный новый двигатель для политической организации, о которой он размышляет, но отказывается ограничивать её быстро угасающей блогосферой.
Где наследие Марка страдает — хотя кажется ясным, что глубины его блога k-punk для многих остаются неизведанной территорией, — так это в том, что он не документировал этот переход в «реальное пространство» так старательно, как мог бы сделать это десятилетием ранее. Казалось, он видел мало ценности в бумажном следе за пределами материальных вмешательств и улучшений, которые он теперь хотел внести в жизни других.
Это то, что я нашел наиболее трогательным, когда неожиданно попал на орбиту Марка во время его смерти. Покинув интернет, на котором он сделал себе имя, многие, казалось, думали, что он исчез. Но если поговорить с теми, кто знал его в реальной жизни (IRL), Марк, возможно, оказывал еще большее влияние, чем когда-либо прежде, хотя это поначалу ограничивалось его семьей, друзьями и студентами, а также людьми, которых он встречал, занимаясь организацией.
Именно это сделало смерть Марка такой шокирующей. Мы знали, что он был в депрессии — в последний раз, когда я видел его в административном офисе отделения визуальных культур в Голдсмитс в декабре 2016 года, он выглядел опустошенным человеком. Но в аудитории, в его кабинете или на политических мероприятиях уверенность Марка в мире, который мог бы быть — который будет — свободным, была более осязаемой, чем когда-либо.
Всякий раз, когда я думаю об этом утонченном Марке, я вспоминаю пост «Оставь надежду (Лето близко)». Вот отрывок, о котором я думаю чаще всего:
«Здесь нет места страху или надежде, здесь требуется искать новые средства», — пишет Делёз в «Постскриптуме к обществам контроля». Он, без сомнения, думал об описании надежды и страха у Спинозы в «Этике». «Нет надежды без примеси страха и нет страха без примеси надежды», — утверждал Спиноза. Он определяет надежду и страх следующим образом:
Надежда есть непостоянная радость, возникающая из идеи будущей или прошлой вещи, в исходе которой мы в некоторой мере сомневаемся.
Страх есть непостоянная печаль, возникающая из идеи будущей или прошлой вещи, в исходе которой мы в некоторой мере сомневаемся.
Надежда и страх по существу взаимозаменяемы; это пассивные аффекты, которые возникают из нашей неспособности действовать реально. Как и все суеверия, надежда — это то, к чему мы взываем, когда у нас больше ничего нет. Вот почему «политика надежды» Обамы в итоге привела к такому разочарованию — не только потому, что администрация Обамы неизбежно и быстро погрязла в капиталистическом реализме, но и потому, что условием надежды является пассивность. Администрация Обамы не хотела активизировать население (за исключением времени выборов).
Нам нужна не надежда; нам нужны уверенность и способность действовать. «Уверенность (securitas), — утверждает Спиноза, — есть радость, возникающая из идеи будущей или прошлой вещи, причина сомнения в которой устранена». И все же угнетённым группам очень трудно, даже в лучшие времена, обрести уверенность, потому что для них/нас существует мало, если они вообще есть, «будущих вещей, причина сомнения в которых устранена».
Чтобы достичь такого рода уверенности, мы должны посвятить себя новым формам действия, которые полностью противоположны размыванию социальной сферы коммуникативным капитализмом. Марк отправился на поиски этих вещей в офлайн, а позже принес обратно чертеж в духе сэлвэдж-панка (salvagepunk), показывающий, что можно построить из обломков настоящего.
Что делать? Признаться, прошло немало времени с тех пор, как меня посещала эта мысль, но мне бы очень хотелось, чтобы Марк был здесь, писал о «сейчас», делал что-то с этим, вдохновлял и собирал других, как он умел делать это без особых усилий.
«Сейчас» надвигается на нас. Я не думаю, что смогу написать здесь что-либо в ближайшее время, не упомянув о том, через что мы проходим. По правде говоря, трудно писать что-либо о том, что мы делаем. Достаточно сказать, что мы делаем всё, что реально можем, но эта ситуация продолжает причинять мне огромную душевную боль уже более четырех месяцев.
Без Марка мы сами себе проводники в будущее, и мы справляемся с этими новыми ролями как можем. Это нелегко. Но как раз тогда, когда я почувствовал, что мои колени начинают подгибаться под тяжестью обстоятельств в самом начале этого года, вернувшись к текстам Марка десятилетней давности, я с благодарностью вспомнил о негативности его интеллекта и уверенности его действий. Именно это заставило меня влюбиться в его тексты, в мою партнерку, и именно это привело нас в это «сейчас».
В иные дни кажется, что дикие колебания между страхом и надеждой — это всё, что нам осталось. Но в нашем распоряжении есть еще много уверенных действий здесь и сейчас, даже если они меркнут перед тем действием, которое привело нас к этой ситуации. Несмотря ни на что, они не «никчемны». Напротив, делать всё возможное, чтобы сохранить нашу уверенную веру в лучший мир, в лучшую жизнь на горизонте, — это насущная необходимость. Мы держим эту уверенность перед собой прямо сейчас, активно, в свете будущего, которое наступит, потому что мы его создадим.
Что остается опустошительным в потере Марка Фишера, так это то, что он поддался собственным колебаниям между надеждой и страхом. Эти надежды и страхи, как всегда настаивал Тарик Годдард, были гораздо более личными, чем политическими. Я и сам чувствую это давление в некоторые дни. Да, личное остается политическим, но с точки зрения производимых аффектов больно чувствовать, что личное тем не менее находится во власти политического.
Как признать политический источник этого страха, не проповедуя политику страха? Пока локомотив 2026 года вяло выползает со станции, моя тревога порой берет верх надо мной. Надежда трансформируется в страх при малейшей провокации — разве это не хорошее определение тревоги или, возможно, просто невроза? Вопрос в том, как заимствовать у политического уверенность, которая, в свою очередь, сможет удержать на плаву личное.
К счастью, 7 января — за день до того, как я начал писать этот пост, — нам с партнеркой удалось это сделать по телефону, и уже не в первый раз. Культивирование уверенности — это процесс, требующий усердного поддержания. Мы снова обрели её, когда больше часа мечтали о том, как будет выглядеть наша совместная жизнь, когда всё это закончится. Мы говорили в основном об уходе за животными, разведении пчел и выращивании собственной еды в какой-нибудь сельской идиллии вдали от давления городской жизни — о всех тех радостях, которые Хана извлекает из своей тюремной работы и надеется продолжить с новой целью на свободе. Хана приписывает эту новую страсть своему более эко-сознательному сообвиняемому, Фрэнку, который многому их научил, а также более широкому сообществу людей, работающих рядом с ними в тюремных садах, с которыми они делят столько товарищества. Мы также говорили о том, чтобы делать больше для организации наших сообществ, потому что ничто не заставляет так отчаянно стремиться к новым интеграциям, как тюрьма.
В создании этих связей между настоящим и будущим тревога, которая тяжело давила несколько дней, мягко рассеялась. Уверенность была подтверждена, пока мы планировали все способы, которыми будем жить более осознанно, тогда и сейчас, используя всё, чему мы научились и научимся из этого опыта, чтобы основать новую форму жизни бок о бок друг с другом.
Я вспоминаю короткое стихотворение, написанное на обороте рисунка, который я получил по почте от Ханы 16 октября 2025 года:
В памяти будущего
тюрьма не касается
нас, словно теней,
и мы перед ней — плоть.
Наши лучшие телефонные разговоры делают это будущее уже настоящим, позволяя нам чувствовать себя любой парой, живущей на расстоянии и болтающей в ночи. Уверенность, которую я полон решимости взращивать в 2026 году, подпитывается знанием того, что эта память будущего — не фантазия, а то, что материализуется…
«…и когда это случится, кто знает, что станет возможным?».