Павел Гордок рассказывает о готическом материализме Марка Фишера.
Для классической философии характерна метафизическая предпосылка, согласно которой основанием сущего выступает нечто, выходящее за пределы имманентного (данного здесь и сейчас) поля собственно сущего, — трансцендентное сверхсущее, внеположенный фундамент и гарант действительности. Показательным примером трансцендентной онтологии служит схоластика: так, Фома Аквинский утверждал Бога-Творца в качестве радикально отличного от творения; поскольку в Боге отсутствует потенциальность, возможность быть иным или трансформироваться, Он есть actus purus, чистый акт бытия, конечная недвижная Первопричина, являющаяся основанием самой себя (causa sui). Начиная с Фридриха Ницще, увидевшего во внешней причине сущего инструмент необходимости и порабощения жизни (воли к власти), в философии происходит последовательный поворот к имманентизации онтологии. Дальнейшая история мысли отказывается от внеположенного в пользу посюстороннего: бытие более не требует внешнего основания, в строгом смысле являясь процессом, а не статичной сущностью.
Готический материализм представляет собой радикально имманентную онтологическую позицию, связываемую с именем Марка Фишера. Прилагательное «готический» отсылает к заимствованной через Делеза и Гваттари концепции немецкого историка искусства Вильгельма Воррингера: готическое как выражение «неорганической жизни» (nonorganic life) или «неорганического континуума» (anorganic continuum) [Fisher 2018, p. 20][1]. Ход Фишера состоит в том, чтобы избавить готическое от различных его прочтений и ассоциаций в культуре (готическое как риторический прием, призванный вызвать у зрителя желанный страх; готическое как синоним трансгрессивного или патологического; готическое как псевдополитический образ Врага, призванный укрепить социальную или индивидуальную идентичность [Ibid., p. 16–17][2]). Готическое должно предстать в связке с материализмом, чтобы «спровоцировать переосмысление того, что такое материализм (или чем он может быть)», приблизив материализм «ближе к хоррор-фикшн, нежели к теориям социальных отношений» [Ibid., p. 3][3].
В своей диссертации Flatline Constructs: Gothic Materialism and Cybernetic Theory-Fiction (1999) Фишер предлагает несколько определений понятия «готический материализм», подчеркивая его открытость и незавершенность. Например, он приравнивает готический материализм к «кибернетическому реализму» и «гипернатурализму» [Ibid., p. 20; p. 41]. Такая незавершенность определений отражает ключевую черту готического материализма: радикальную имманентность реальности, которая отвергает традиционное различие между феноменальным (тем, что дано в опыте) и трансцендентальным (условиями возможности этого опыта). Гипернатурализм, в свою очередь, противопоставляется сверхъестественному как позиции или режиму мышления (supernaturalism) и подразумевает интенсификацию натурализма до его предела: то, что считалось сверхъестественным (supernatural), имманентизируется, то есть перестает быть «сверх» и интегрируется в материальную реальность без дуализма. Таким образом, гипернатурализм эквивалентен кибернетическому реализму, основанному на принципах обратной связи и автоматизации. В рамках этого подхода то, что традиционно обозначалось как естественное (A), и то, что считалось сверхъестественным (B), теперь взаимодействуют через петли обратной связи: A влияет на B, а B — на A в автоматизированном процессе, полностью интегрирующем B в единую материальную сеть без сохранения дуализма. Заимствуя терминологию из теории автоматов (вслед за Делезом), Фишер использует понятие «автоматон» (automaton), абстрактной самодвижущейся машины. В современном кибернетическом контексте она эволюционировала в системы с обратной связью, где управление распределено в информационной сети. Как отмечает Делез, традиционные автоматы (типа часов) уступили место информатическим и кибернетическим машинам, способным на обратную связь и саморегулирование: власть децентрирована, рассредоточена в сетевой архитектуре [Делез 2004, с. 596].
Трансцендентальное и феноменальное
Одним из важнейших теоретических источников готического материализма Марка Фишера является трансцендентальный материализм Делеза и Гваттари. Этот подход «представляет собой расщепляющуюся рекомбинацию Маркса и Канта», целью которой является разрушение устойчивых конструкций: личности, идентичности, организма [Фишер 2024]. Кантовская философия используется здесь для того, чтобы сделать абстрактные категории Маркса конкретными, то есть реифицировать их. В частности, Делез и Гваттари берут у Канта идею о том, что в явлениях «ощущения и то реальное, что в предмете соответствует ощущению (realitas phaenomenon), имеет интенсивную величину, … степень» [Кант 2006, с. 229]. Кант иллюстрирует это на примере цвета: он может быть более или менее интенсивным, вплоть до едва заметного, но никогда не исчезает полностью. Это позволяет количественно описывать качественные аспекты опыта (как, например, сила в физике). Для Делеза и Гваттари кантовская интенсивность становится инструментом, позволяющим мыслить различные потоки реальности в их различии, не сводя их к трансцендентальному единству. Именно здесь открывается возможность имманентизации: реальность перестает делиться на «явление» и «вещь в себе», а все различия и интенсивности оказываются внутри материального поля. Таким образом, инструментарий Канта привлекается для критической работы против догматизма и субстанциализма; то есть для того, чтобы, опираясь на марксистское понимание материализма, выйти за пределы классических дуальностей модерна (свобода/рабство, душа/тело, разум/материя) и раскрыть имманентную материальность в более радикальном ключе, что означает: без малейшего компромисса с трансцендентным.
Эта работа над дуальностями находит прямое продолжение в постструктурализме (который часто отождествляют с постмодернизмом): радикальный отказ от бинарных оппозиций уступает место анархическому, лишенному иерархий мышлению о реальности. Фишер идет дальше простого отрицания этих оппозиций. Он стремится показать, что противоположные полюса (жизнь и смерть, субъект и объект, разум и тело, свобода и необходимость) не исключают друг друга, а находятся в кибернетическом взаимодействии, то есть в постоянной обратной связи и взаимном определении. Особенно важным оказывается разрыв традиционного противопоставления жизни и смерти. У Фишера (вслед за Делезом и Гваттари) жизнь и смерть — это не взаимоисключающие состояния, а разные степени интенсивности, разные уровни воздействия на ощущение. Смерть здесь не противоположна жизни, а выступает как ее наименьшая интенсивность, ее минимальная степень. Чтобы продолжить эту линию, стоит вспомнить центральную фигуру шизоаналитического проекта Делеза и Гваттари — шизофреника («шизо»)[4]. Шизофрения характеризуется прежде всего тем, что границы между реальностью и вымыслом, между внутренним и внешним, между галлюцинацией и восприятием оказываются проницаемыми и подвижными. Готический материализм радикализирует этот ход: он настаивает на полном устранении любой иерархии, которая неизбежно производит исключение «негативных» полюсов (смерть, тело, объект, пролетариат) из поля реальности. Вместо этого все эти полюса должны быть признаны равноправными интенсивностями внутри единого имманентного материального поля.
Эта логика равноправных интенсивностей в едином имманентном поле получает особенно яркое воплощение в эстетической составляющей готического материализма. Так, сам заголовок диссертации Фишера, Flatline Constructs, работает сразу на нескольких уровнях. Слово «flatline» отсылает к плоской линии на энцефалограмме, символу клинической смерти. Одновременно это намек и на радикальную имманентность: отсутствие какого-либо «выхода» за пределы материальной реальности, отсутствие «сверх». Подобная отсылка фигурирует в романе американского фантаста Уильяма Гибсона Neuromancer (1984), который Фишер неоднократно цитирует. Один из персонажей — хакер по прозвищу Дикси Флэтлайн. В ходе одного из взломов его мозг был «выключен» защитной программой, то есть он пережил flatlining при жизни. После физической смерти его сознание было сохранено и записано в цифровой форме. Таким образом, Дикси Флэтлайн воплощает пограничное состояние: не совсем живое, не совсем мертвое, сознание в неорганической, кибернетической оболочке[5]. Именно такие фигуры (промежуточные, гибридные, лишенные традиционной витальности) становятся для Фишера архетипами готического материализма. Подзаголовок диссертации, Gothic Materialism and Cybernetic Theory-Fiction, подчеркивает еще одну важную деталь: невозможность строгого разделения теории и фикции. Фишер сознательно смешивает философские и научные источники с элементами поп-культуры, научной фантастики и хоррора. Эстетика здесь становится инструментом концептуализации; способом, через который теория проникает в реальность и обретает действенность.
Все три основных измерения готического материализма (радикальный имманентизм, разрушение модерновых дихотомий (в пользу уравнивания трансцендентального и феноменального, свободы и необходимости и т.д.) и сильная эстетическая компонента) наиболее полно выражены в центральном определении готического материализма: «Готический или трансцендентальный материализм (= шизоанализ = поп философия = ризоматика = стратоанализ = прагматика = микрополитика) пускает в ход критическую машину Канта, чтобы подвергнуть допросу то, что в идеях Маркса осталось не подвергнутым критике (реификация уже-конституированных актуальностей, таких как “социальное”)» [Фишер 2024]. Из этого определения открывается путь к политической импликации готического материализма, о которой пойдет речь далее.
Политическая эстетика ускорения
История акселерационизма берет начало в середине 1990-х годов в Уорикском университете в Ковентри, Великобритания. Именно там возникла Группа Исследований Кибернетической Культуры (CCRU) — неформальная исследовательская организация, основанная Ником Ландом, Марком Фишером и Сэди Плант. Впоследствии каждый из них развил собственное направление мысли: Ник Ланд стал главным теоретиком правого акселерационизма, Марк Фишер — ключевой фигурой левого акселерационизма, а Сэди Плант одной из основательниц киберфеминизма. Акселерационисты предлагают радикально новый взгляд на капитализм: вместо сопротивления или реформирования его следует ускорить, довести до предельных скоростей и противоречий. Идея ускорения как стратегии преобразования капитала имеет глубокие основания у самого Маркса. В частности, в своей «Речи о свободе торговли» (1848) он утверждал, что свободная торговля, в отличие от протекционизма, ускоряет социальные антагонизмы и приближает революцию [Маркс 1955, с. 418]. Именно этот пассаж часто цитируется акселерационистами как доказательство того, что уже Маркс мыслил в терминах ускорения. Левые акселерационисты интерпретируют это так: капитализм, если его довести до крайности, способен разрушить сам себя и породить качественно новый социально-экономический порядок. Правые акселерационисты, в первую очередь Ник Ланд, видят в этом противоположное: капитализм следует перманентно интенсифицировать, чтобы внутри его «темной» природы раскрылся необратимый технологический прорыв, своего рода новый ренессанс машин и интеллекта. Именно в этом напряжении между левым и правым способами прочтения ускорения и формируется готический материализм как особая вариация левого акселерационизма.
Эстетическая составляющая готического материализма действует на двух разных, но взаимосвязанных уровнях. На первом, культурном уровне Фишер и другие участники акселерационистского проекта переосмысляют традицию критической теории. Они активно занимаются культурными исследованиями, анализируя массовую культуру как симптом и одновременно как поле битвы капиталистической реальности. В рамках CCRU такая работа велась систематически, а у самого Фишера она проявляется в постоянных отсылках к поп-культуре. Особенно важную роль играет музыка (хаус, джангл, грайм, хип-хоп, постпанк), но он также обращается к кинематографу и литературе, в первую очередь в жанрах хоррора и научной фантастики. Эти культурные артефакты для Фишера выступают как теоретические объекты, в которых возможно прочитать динамику капитала.
На втором уровне эстетика приобретает собственно политический характер. Здесь она понимается как способ непосредственного, чувственного взаимодействия с действительностью; как то, что формирует наше восприятие мира и политическое воображение. Именно развитое политическое воображение Фишер считает критически важным для любого левого утопического проекта. В условиях, когда традиционные формы политического сопротивления (партии, профсоюзы, идеологии) ослабли или оказались поглощены капиталом, эстетика становится одной из немногих оставшихся форм сопротивления — способом заново научиться чувствовать, воображать и проектировать иные формы жизни. Таким образом, эстетика у Фишера — это одновременно и инструмент диагностики (культурный уровень), и оружие конструирования будущего (политико-эстетический уровень).
Один из ключевых представителей современного левого акселерационизма, Ник Срничек, считает, что, хотя неолиберализм изжил себя, присущий ему деполитизирующий эффект способствовал утрате возможности представлять реальные альтернативы [Срничек 2016]. Чтобы вернуть эту способность, Срничек обращается к концепции «когнитивной картографии» Джеймисона[6]. В простом смысле это понятие характеризует умение мысленно «нарисовать» карту глобального капитализма, понять свое место в нем и увидеть возможные пути изменения. Эстетика играет здесь решающую роль: она строит мост между нашим повседневным, феноменальным опытом и теми глобальными структурами (условиями возможности опыта), которые обычно остаются невидимыми. Срничек предлагает развивать новую эстетику, которая интегрирует цифровые и технологические способы восприятия в дизайн административных систем. Такая эстетика способна обогатить инструменты когнитивной картографии и раскрыть их политический потенциал.
Ярким историческим примером подобного подхода служит чилийский проект Cybersyn (1971–1973), реализованный при правительстве социалиста Сальвадора Альенде. Это была амбициозная кибернетическая система управления экономикой в режиме реального времени. Она собирала данные с заводов и предприятий по всей стране, обрабатывала их и представляла правительству в удобной визуальной форме: с помощью графиков и диаграмм в специальной комнате управления с вращающимися креслами и экранами. Цель состояла в том, чтобы сделать сложную экономическую систему понятной и управляемой для обычных людей, а не только для экспертов. Проект использовал передовые идеи кибернетики, чтобы превращать сырые данные в ясный, эстетически продуманный дизайн, который помогал принимать политические решения. В отличие от похожих советских систем 1950-х годов, Cybersyn включал демократическое и даже утопическое видение общества, в котором технологии служат рабочим и социалистическому планированию. Для политической импликации готического материализма такие проекты имеют ключевое значение: они наглядно показывают, как эстетика и кибернетика, объединив усилия, способны обнажить скрытые структуры капитала и тем самым создать пространство для левого политического воображения и управления.
Именно в эстетическом отношении готический материализм Марка Фишера разрывает порочный круг, характерный для истории марксизма: от меланхолии (как состояния утраты и невозможности вообразить альтернативы капитализму, что сам Фишер называл «капиталистическим реализмом», ощущением того, что «проще представить конец света, чем конец капитализма»[7]) к утопии и обратно. Утопия обретает реальность только тогда, когда осознается как меланхоличная, вечно ускользающая; как процесс, пропитанный знанием о потерях, но не статичный и фиксированный идеал. В свою очередь, меланхолия превращается в эмансипационную силу лишь при условии ее готического слияния с возможностью альтернативы, не позволяя утрате стать парализующим грузом для трансформации действительности. Через готическую эстетику и кибернетические петли обратной связи ускорение капитала перестает быть слепым процессом разрушения или триумфом машин, напротив, оно становится пространством, где меланхолия и утопия сосуществуют; разрывом, в котором утраченное будущее продолжает преследовать настоящее и открывает возможности для изменений.
В политической перспективе готический материализм предлагает новую форму агентности — фигуру нежити, «живого мертвеца». Это существо, которое ни живо, ни мертво, но способно действовать в имманентном поле реальности, постоянно размывая границы между реальным и вымышленным, прошлым и будущим, телом и машиной. Именно такая агентность продолжает хонтологический проект Фишера: «призраки» утраченных будущих, социалистических утопий и контркультурных надежд, возвращаются из прошлого, чтобы тревожить капиталистическое настоящее; а также намекает на его визионерскую попытку соединить психоделическую культуру 1960–1970-х годов с марксистским анализом, чтобы возродить коллективную политическую проекцию посткапиталистического будущего [Фишер 2020].
Список литературы
Бодрийяр, Ж. Экстаз коммуникации // Центр гуманитарных технологий. 2008. URL: https://gtmarket.ru/library/articles/3091/.
Греле, Ж. Тракт(ат) 23: Теория в наступлении // заводной карнап. 2025. URL: https://teletype.in/@rezkonedristani/theorie-attente.
Делез, Ж. Кино. Москва: Ad Marginem, 2004.
Джеймисон, Ф. Когнитивная картография // Марксизм и интерпретация культуры. Москва: Кабинетный ученый, 2014.
Джеймисон, Ф. Постмодернизм, или Культурная логика позднего капитализма. Москва: Издательство Института Гайдара, 2019.
Кант, И. Критика чистого разума // Сочинения. Т. II. Ч. 2. Москва: Наука, 2006.
Кулькина, В. М. Практика одиночества: взгляд постмодерниста на мир из «Комнаты» Пола Остера // Социальные и гуманитарные науки. Отечественная и зарубежная литература. Сер. 7, Литературоведение, 1. 2014.
Маркс, К. Речь о свободе торговли произнесенная на публичном собрании брюссельской Демократической ассоциации 9 января 1848 года // Собрание сочинений. Т. 4. Москва: Политиздат, 1955.
Срничек, Н. Навигация по неолиберализму: политическая эстетика в эпоху кризиса // Художественный журнал, 99. 2016. URL: https://moscowartmagazine.com/issue/39/article/784.
Фишер, М. Готический материализм // Spacemorgue. 2024. URL: https://spacemorgue.com/gothic-material/.
Фишер, М. Капиталистический реализм. Альтернативы нет? Ультракультура 2.0, 2010.
Фишер, М. Кислотный коммунизм (незаконченное предисловие) // Неприкосновенный запас. 2020. URL: https://www.nlobooks.ru/magazines/neprikosnovennyy_zapas/134_nz_6_2020/article/23200/.
Шалларь, В. Есть ли у ангелов тела? Главы о «Сравнительной анатомии ангелов» Фехнера и «Как мы стали постлюдьми» Хейлз // Предание.ру. 2025. URL: https://blog.predanie.ru/article/est-li-u-angelov-tela-glavy-o-sravnitelnoj-anatomii-angelov-fehnera-i-kak-my-stali-postlyudmi-hejlz/.
Fisher, M. Flatline Constructs: Gothic Materialism and Cybernetic Theory-Fiction. New York: Exmilitary Press, 2018.
Grelet, G., Smith, A. P. Proletarian gnosis // Angelaki: Journal of the Theoretical Humanities, 19 (2). 2014.
[1] Следует пояснить, что в русской научной традиции, судя по всему, нет концептуального разделения между «inorganic» и «anorganic». В этой связи, поскольку оба английских слова в сущности означают одно и то же, в обоих случаях был сохранен перевод «неорганический». В некоторых местах Фишер также использует «non-organic».
[2] Последний пример отсылает ко Фредрику Джеймисону: «Еще больший формальный перескок происходит, однако, когда отдельная “жертва” — мужчина или женщина — заменяется самим коллективом, американским обществом, которое переживает теперь страхи, обусловленные его экономическими привилегиями и его укрытой “исключительностью”, в псевдополитической версии готического — на фоне угрозы стереотипических безумцев или “террористов” (по какой-то причине в основном арабов или иранцев)» (цит. по: [Джеймисон 2019, с. 570]).
[3] Позднее по тексту Фишер поясняет, что этот ход необходим для того, чтобы лишить философов привилегии говорить о (политическом) бессознательном текстов и/или дискурсов (то есть выступать в роли интерпретаторов или аналитиков, облачающих «ненаучное» в «научные», теоретические, одеяния): «Готический материализм, напротив, рассматривает “тексты” как уже сами по себе интенсивно теоретические» (цит. по: [Fisher 2018, p. 17]).
[4] Об этой же фигуре говорит Жан Бодрийяр: «Если истерия была патологией выразительности, театральной и оперной конверсией тела, если паранойя была патологией организации, структурацией ригидного и ревнивого мира, то с приходом коммуникации и информации, имманентной неупорядоченности связей всех сетей, с их непрерывными соединениями, мы отныне получаем новую форму шизофрении» (цит. по: [Бодрийяр 2008]). Однако, если для Бодрийяра эта фигура имеет скорее негативный оттенок, то для Делеза и Гваттари — напротив, обладает эмансипационным потенциалом: «… там, где Бодрийяр меланхоличен, Делез–Гваттари — не в первый раз — полны праздничного задора» (цит. по: [Fisher 2018, p. 140]).
[5] Одной из интересных рецепций Фишера становится его возможное прочтение через антифилософию, в частности, выраженную фигурой Жиля Греле. Свой «Тракт(ат) 23: Теория в наступлении» Греле заканчивает «теоремой Анархасиса»: «Есть живые, есть мертвые, а еще те, что идут в море» (цит. по: [Греле 2025]). Сам Греле, как известно, пошел в море — он живет на своем судне «Теорема» в окрестностях Бретани. Вкратце, антифилософская позиция бретонца обращается в вариацию «личной» утопии: дело не в коллективном преобразовании социальной действительности, но в бунте против мира вообще, поскольку мир сам по себе обрекает на невольное подчинение. В этой связи формулой субъектности, которую здесь можно обнаружить, является «живущий суицид» [living-suicide] (см. [Grelet, Smith 2014, p. 93–98]), что во многом сходится с определением готического субъекта у Фишера: «Пусть мы и знаем, что — на каком-то уровне — мы становимся Им [It], мы сталкиваемся с Ужасом “хтулоидного континуума” только через “чёрное зеркало”. Это подобно смерти, поскольку там, где есть Он, где бы это ни было, нас быть не может. Мы чувствуем, что Он включает [includes] нас, но мы знаем, что не можем познать Его, поскольку признать Его — значит стать Им, а стать Им — значит перестать быть тем, кто мы есть…» (цит. по: [Фишер 2024]). Интересно еще и то, что кибернетика происходит от греческого «кормчий», то есть морской перевозчик, что намекает на возможную связь с фигурой ангела как проводника (подробнее см.: [Шалларь 2025]).
[6] Более простая вариация определения: когнитивная картография — это «комбинация пространственной и социальной ориентации» (цит. по: [Кулькина 2014, с. 210]). Подробнее см.: [Джеймисон 2014, с. 335–349].
[7] Фраза, заимствованная у Джеймисона. Вероятно, является формой левацкой присказки. Подробнее см.: [Фишер 2010, с. 9–26].