Алексей Кардаш выясняет, можно ли обладать знанием, если оно не находится в голове.
В двадцать седьмом письме Сенека рассказывает Луцилию о Кальвизие Сабине – римском богаче со слабой памятью, который хотел прослыть знатоком поэзии [Сенека 1977, с. 51-52]. Поскольку он сам не мог запомнить даже имён поэтов, то Сабин потратился на обучение и приобретение специальных рабов, заучивавших поэмы Гомера, Гесиода и других лириков вместо него. Приглашая к себе гостей, Сабин приказывал слугам зачитывать поэмы наизусть, считая, что знания каждого из них – это его знания. Разумеется, так считал только он.
Сенека вспоминает о Сабине, чтобы проиллюстрировать мысль о том, что некоторые дела (например, достижение непреходящего блага) нельзя сделать никак иначе, кроме как самостоятельно. Ища помощи или перекладывая такие дела на других, вы в конце концов их не совершаете. По-видимому, даже если бы рабы всего-то давали Сабину искусные подсказки или научили того мнемоническим техникам, то, согласно строгому прочтению критерия Сенеки, богач все равно был бы не знатоком, а лишь пользователем чужого знания.
Приводя эту иллюстрацию, Сенека, сам того не зная, становится одним из первых явных сторонников интракраниализма – воззрения, согласно которому когнитивные процессы происходят только внутри черепной коробки. Римский стоик мимолетом цепляет тему, о которой задумаются лишь спустя 19 веков. Ввиду этого нас не должно удивлять, что Сенека не видит необходимости аргументировать, почему Сабин не может знать поэму с помощью своих рабов, а не только напрямую.
Однако, учитывая, что именно пишет Сенека, ему с долей условности можно приписать намек на аргумент в духе эпистемологии добродетелей1. Так, если знание предполагает, что оно должно являться заслугой субъекта, результатом проявления его интеллектуальных добродетелей, то, по-видимому, запоминание поэм точно не является заслугой Сабина. Что до покупки специальных рабов, что после нее.
Кроме того, на стороне Сенеки оказывается интуитивное прочтение ситуации, из которого напрашивается негативная оценка того, как именно римский богач решил стать знатоком. Случай Сабина подлинно анекдотический, однако и не из таких мелочей в нашу жизнь просачиваются фундаментальные философские вопросы. И тем хуже для нас, если быстрая усмешка над Сабином при ближайшем рассмотрении окажется лишь следствием недальновидного невежества.
Вслед за Майклом Уиллером [Wheeler 2018] стоит задаться вопросом, а, может, всё-таки нам есть за что похвалить Кальвизия Сабина?
Можно ли делать дела чужими руками?
Одно дело, если мы лишь скромно замечаем, что Сабин неправ, когда утверждает, что знания его домочадцев – это его знания. Другое дело, если мы, подобно Сенеке, видим в поведении богача проявление моральной низости, которая «покупается ежедневно», тогда как на «совершенство духа» спроса совсем уж нет.
И если при первом приближении мы видим в деяниях богача проявление моральной низости, то, вероятно, мы должны увидеть и то, что его действия по своей сути не так уж и сильно отличаются от того, чем занимаются люди, которые кем-то управляют. Условный директор отдела продаж может считать, что он занимается именно продажей машин, хотя все непосредственные продажи конкретным клиентам мог осуществлять не он сам, а подчиненные ему менеджеры. Что уж и говорить о людях, которые управляют странами, и почему-то именно о них мы говорим как о тех, кто поднимает или упускает экономику, кто улучшает или ухудшает жизнь своих граждан, хотя в буквальном смысле все эти действия типично осуществляются не их руками.
С одной стороны, когда мы говорим, что управленец что-то «делает», то мы не имеем в виду, что он делает это в прямом и совершенно буквальном смысле слова. Например, если мы говорим, что правитель вводит куда-то войска, то не имеем в виду, что он буквально подвозит солдат на место событий. Мы имеем в виду, что, подобно тому, как Кальвизий Сабин «запоминает» поэмы, приказывая их запоминать своим слугам, так и правитель «вводит» войска, приказывая подчиненным военным переместиться в ту или иную точку на карте. С другой стороны, когда мы говорим, что управленец что-то делает, пускай и опосредованно, то мы предполагаем, что именно он несёт ответственность за эти действия и является их конечным автором. То есть, управление – это такая специфическая занятость, в которой действует опосредованная агентность.
Причем, управлению подвергаются в первую очередь ресурсы, среди которых исполнители – это, по существу, только один из их видов. Не упрощает ситуацию и то, что исполнители очевидно не управляются целиком и нередко есть некоторая целевая часть тела, подвергаемая управлению (руки, тела или мозги в случае слуг Сабина). Также и ресурсы управляются не силой мысли, а всё-таки силами исполнителей, поэтому команды, усилия исполнителей и материальные преобразования ресурсов сплетаются в сложных последовательностях причин и следствий.
Ввиду этого практики опосредованной агентности с неизбежностью допускают неустранимую долю неоднозначности в вопросе об атрибуции ответственности за действие. Можно сказать, что здесь мы сталкиваемся с одним из разворотов фундаментальной ошибки атрибуции. В зависимости от конкретного результата, к которому привели управляемые процессы, акцент можно сделать как на «опосредованности», так и на «агентности» отдельного субъекта с опосредованной агентностью.
Если управление оказывается провальным, то у стороннего наблюдателя возникает соблазн указать на человека, чьи слова направляли (и хотя бы в слабом смысле слова принуждали) других людей. Не меньшим соблазном уже для управляющего оказывается идея свалить все на исполнителей.
Но если управление оказывается успешным, то можно указать, что слова и приказы – это, конечно, отлично, но вся задача была решена конкретными руками, телами и мозгами. В крайнем случае здесь может возникнуть соображение о том, что люди и сами бы все сделали, а заслуга управленца состоит в том, что он лишь не мешал. Сам же управляющий, напротив, имеет мотив считать свой вклад необходимой частью успеха.
Детали конкретных ситуаций зачастую помогают взвешенно расставить акценты. Сейчас же важно, что в обычных ситуациях мы готовы считать, что люди с опосредованной агентностью являются подлинными авторами некоторых действий (теми, кто за них ответственен). В таком случае у нас нет особых оснований сомневаться в том, что и Кальвизий Сабин обладает опосредованной агентностью, за которую он достоин похвалы или порицания. Более того, если мы представим, что Сабин – это не римский богач, а безумный современный миллионер, вынуждавший людей заучивать древнегреческую классику, то часть нашего осуждения таких нечеловеческих практик просвещения может состоять в том, что он насильно сделал других людей проводниками своей воли (заставил делать то, что захотел).
Признав за Сабином опосредованную агентность, мы автоматически не можем признать, что он действительно запомнил поэмы посредством слуг. Мы всего лишь признаем, что он организовал слуг таким образом и давал им такие указания, следствием чего стало то, что они запомнили поэмы. Именно за это мы его можем порицать или хвалить2. Для похвалы здесь достаточно заменить рабов на учеников, которых Сабин настолько заразил собственным желанием воспроизводить поэмы при невозможности их запомнить самостоятельно, что все они действительно стали знатоками древнегреческой лирики.
Короче говоря, если мы не хотим радикально пересматривать устоявшиеся представления о власти и опосредованных способах действовать, то мы вынуждены будем признать, что предполагаемая низость Сабина явно в первую очередь не связана с тем, как он распоряжается своими ресурсами. В конце концов сегодня у каждого из нас вместо неэтичных рабов под рукой имеются «этичные рабы» в виде интернета и телефонов, которые по нашему запросу с той же легкостью расширяют эрудицию, с которой слуги Сабина воспроизводят стихи.
Видимо, дело всё-таки в узком эпистемическом контексте. В притязании Сабина то, что он именно знает и именно помнит поэзию не с помощью своего мозга, а с помощью купленных рабов. Но является ли различие в том, с помощью чего реализована функция запоминания, релевантным для того, чтобы постулировать радикально различие между этими ситуациями? В конце концов мало кто будет утверждать, что функция воспроизведения видео реализуется только телевизором, но никак не ноутбуком. И, наверно, немногие будут спорить с тем, что складывать числа могут и люди, и калькуляторы.
Твоё знание – моё знание?
Можно возразить, что запоминать поэму с помощью мозга и с помощью слуг – это разные процессы, но нам и не нужно доказывать, что они одинаковые, поскольку для нас важно лишь то, можно ли считать оба эти процесса запоминанием. Есть ли смысл, в котором Сабин прав, когда считает знания своих домочадцев собственными знаниями?
Здесь можно обратиться к исследованию такого явления как диадическая или трансактивная память [Sutton 2010]. Если кратко, то некоторые вещи мы запоминаем не индивидуально, а совместно с другими людьми. Эксперименты с пожилыми парами показывают, что совместно супруги вспоминают больше событий и подробнее, чем по отдельности. Количество запоминаемой информации увеличивается за счет того, что при совместном воспоминании люди направляют друг другу такие фразы, которые помогают им вспомнить больше информации. Между такими парами происходит своего рода когнитивное сопряжение. Они настолько рассчитывают на друг друга, настолько видят другого в качестве постоянного спутника своей жизни, что некоторые события ими автоматически запоминаются с имплицитным расчетом на то, что в будущем их можно вспомнить с контекстуальной подсказкой, данной другим человеком.
Трансактивная память – это пример распределенного познания, к которому относят такие когнитивные процессы, которые предполагают индивидуальный вклад нескольких людей (или даже объектов), зачастую не могут быть реализованы в одиночку и предполагают супервентные эффекты (пара совместно помнит больше, чем по отдельности). Классический пример такого вида познания восходит к когнитивному антропологу Эдвину Хатчинсу, который, анализируя управление кораблём, пришел к выводу, что когнитивная задача навигации в море решается не отдельными субъектами, а только коллективом в целом [Hutchins 1995]. Однако ещё до него в более общем смысле говорили о распределенном знании. Например, когда Красс знает, что у Цезаря есть сундук с личными сокровищами, а Северус знает, что если у Цезаря есть сундук, то он хранится на вилле в Вероне. И только, если они соберутся вместе, они смогут узнать, что Цезарь хранит сундук с личными сокровищами на вилле в Вероне. К слову, в этом же смысле функционирует распределенное знание рынка по фон Хайеку.
В целом, действительно можно сказать, что Сабин принудил своих слуг к некоторой слабой форме распределённого познания: зная поэмы отдельных лириков, совместно они оказываются коллективным знатоком древнегреческой поэзии. Правда, таким коллективным знатоком они являются примерно в том же смысле, в котором книжный шкаф можно назвать одним большим каталогом текстов. Более сильной и бесспорной формой распределённого познания была бы ситуация, где каждый отдельный слуга не запоминал бы поэму всецело, а ориентировался бы на то, что другие слуги могут дать ему некоторые контекстуальные подсказки, исходя из которых он с легкостью воспроизводил больше строчек текста, чем может запомнить самостоятельно. Как показывает Эвелин Триббл, в реальности что-то похожее мы могли увидеть в шекспировском театре, в котором актеры играли множество ролей с минимальными репетициями, используя внешние ресурсы, которые взаимодополняли и модулировали друг друга, вроде опоры на «тактильное знание» через жесты, сценарии-подсказки [cue script] и архитектуру сцены [Tribble 2025].
Представим, что Сабин, действительно, не просто принудил рабов к зазубриванию классики, а сделал из места для приема гостей настоящую сцену, помогающую лучше воспроизводить поэмы лириков. Допустим, что, кроме этого, он придумал коллективную технику запоминания поэм. И уже в рамках этой коллективной работы он в силу своих ограничений выступает в качестве дирижера, выполняющего функцию управления когнитивными ресурсами. И если в таком случае он является частью сопряженной и вместе с тем распределенной когнитивной системы, то можно ли сказать, что он всё-таки является знатоком греческой поэзии?
Ответ: всё ещё нет. Из того, что система в целом обладает распределенным знанием поэм классиков не следует, что этим же знанием обладают её части. В конце концов, в этом случае может так оказаться, что даже слуги полностью поэм не знают, хотя и могут их воспроизвести как коллектив. Более того, распределенные когнитивные системы тем и характеризуются, что они способны на что-то большее, чем их части по отдельности.
Проиллюстрировать это можно примером Хатчинсона с навигационной командой корабля. Так, чтобы понять, где именно находится судно нужна команда из нескольких человек, умеющая использовать соответствующие инструменты. Хатчинс рассматривал навигационную команду из четырех человек: планшетчика, регистратора и двух операторов пелоруса.
Что в этой распределенной системе есть такого, чего нет в индивидуальном познании? Так, в навигационной команде существует перекрывающаяся структура знания за счёт социальной иерархии, в которой новички (операторы пелоруса) начинают с вычислительно более простых задач и по мере своего продвижения выполняет более сложные, что приводит к тому, что в итоге старшие по званию имеют опыт выполнения ролей своих подчиненных. Такая иерархия и пересечение знаний позволяет лучше обнаруживать ошибки в деятельности менее опытных членов команды. Публичное обнаружение ошибки становится уроком не только для отдельного исполнителя, но и команды в целом. Поскольку опытные члены команды уже бывали в роли операторов пелоруса, то они могут адаптировать свои указания под опыт и возможности менее опытных сослуживцев. Наконец, сочетание иерархии и перекрывающейся структуры знаний приводит к тому, что планшетчик и регистратор формулируют деонтические нормы о том, что должны делать подчиненные, чтобы разрешить когнитивную задачу по определению местоположения корабля в море.
Кроме того, вся команда как распределенная когнитивная система обладает устойчивостью, превышающей индивидуальную. Саму устойчивость здесь можно определить через вырожденность системы – через то, какое количество структур в ней может выполнить одну и ту же функцию (чем больше, тем устойчивей) [Gillett 2021]. Так, в примере с кораблём планшетчик может несколькими способами вычислить будущее местоположение судна: либо поэтапным вычислением с помощью бумаги и ручки, которые облегчают нагрузку на рабочую память и позволяют легче идентифицировать ошибки; либо более быстрым, но менее прозрачным вычислением на калькуляторе; либо с помощью морской логарифмической линейки, которая преобразует ментальное вычисление в физическую манипуляцию, делая рассуждение тактильным; либо с помощью исторически сложившегося эвристического правила трёх минут. Таким образом, если какой-то способ решения когнитивной задачи отпадает, то можно воспользоваться другим. Соответственно, если команда владеет разными способами решения задачи, то она более устойчива к неожиданным ситуациям. Отдельный человек, если ситуация исключает возможность решить задачу так, как он умеет, попросту не может её решить. Аналогичным образом, если все в команде умеют решать задачу определенным образом, то если отпадет один исполнитель, то задачу решит другой. На индивидуальном уровне рассчитывать не на кого.
Так или иначе, правда всё ещё на стороне Сенеки. Утверждать, что Сабин индивидуально знает поэмы, — всё равно что утверждать, что отдельный член экипажа индивидуально может определить местоположение корабля. При этом уже было бы странным отрицать, что грамотное управление коллективными когнитивными ресурсами – это как раз проявление совершенства духа, а не форма низости. Создание эффективных распределённых систем познания, в которых отдельные индивиды могут сопрягать свои усилия ради осуществления когнитивных процессов, не доступных им по отдельности, — это вполне достойный идеал и ориентир (например, для тех, кто организует образование и науку). Собственно, на этом Майкл Уиллер и останавливается. Он считает, что при поправке на некоторые детали (допустим, что рабы вынуждены подчиняться владельцу) анекдотический пример Сабина может служить напоминанием о том, что один из способов проявлять своё мастерство в познании – это грамотно управлять доступными когнитивными ресурсами.
От распределенного к расширенному познанию
Так или иначе, мы можем попробовать пойти дальше, задавшись вопросом, а могут ли распределённые системы предполагать такую степень интеграции, что знание всей системы всё-таки будет знанием отдельного индивида? Может ли интеграция достигать такой степени, что в каком-то смысле уже избыточно напоминать о том, что у целого есть ещё и какие-то части? Простейший пример такого рода – это компьютер, который является явно распределенной системой, но с таким уровнем интеграции своих частей, что мы на уровне пользователя мыслим всю систему как единое целое. Когда мы говорим о том, что запустили на своём компьютере «Baldur’s Gate 3», то совершенно избыточно уточнять, что запуском этой игры занималась распределенная система, включающая такие-то части, которые в ходе тесного и комплементарного взаимодействия и позволили нам побродить по Бухте Мечей. Может быть и мы, так сказать, только ходячие процессоры и видеокарты, которые ещё нужно собрать в системный блок, что из наших когнитивных процессов вышло что-то путное?
И на этом моменте самое время вспомнить о том, с чего обычно такие рассуждения только начинаются (и, возможно, зря), а именно – о гипотезе расширенного познания и разума [Clark 1998]. Энди Кларк – это её автор, который считает, что спустя 28 лет после формулировки гипотеза победила. Соавтор и очень умеренный пропонент, который довольно быстро дистанцировался, поскольку и сам внёс немалый самостоятельный вклад в философию, – Дэвид Чалмерс. Предшественник, предвосхитивший идею в виде расширенного компьютационизма, – Майкл Уиллер. Автор умеренной версии гипотезы расширенного познания по принципу паритета – Джон Саттон (хотя он верно указывает, что только эксплицирует линию размышлений, которая уже была у Кларка и к которой тот иногда переходил). Крёстный отец теории расширенного разума – Дэниел Деннет3.
Итак, тезис расширенного познания состоит в следующем – некоторые когнитивные процессы происходят не только внутри, но и вовне организма в том смысле, что внешние объекты являются полноценной частью их реализации и функционирования. В более радикальной версии расширенного функционализма тезис получает онтологическое прочтение, то есть утверждается, что, как минимум, некоторые когнитивные процессы существуют таким образом, что они реализованы внутри и вовне организма. Проще говоря, когнитивные процессы – это процессы, реализующие функцию познания и неважно, каким именно образом. В более умеренной версии тезис получает методологическое прочтение, состоящие в том, что предметом исследований должны быть не только индивиды, но и комплексные системы, включающие тесное взаимодействие индивидов друг с другом или внешними артефактами. Тезис расширенного познания в онтологическом прочтении критикуется за то, что он утверждает нечто предположительно совсем уж необычное о природе процессов познания, тогда как методологическое прочтение критикуется за то, что оно утверждает о познании уж что-то слишком тривиальное. Немаловажно будет заметить, что в обоих своих прочтениях тезис мотивировал новые направления эмпирических исследований в когнитивной науке и, как утверждают Эван Риско и Фил Гилберт, по сути, реанимировал исследования практик когнитивной разгрузки: то есть, таких способов познавать мир, когда мы часть обработки информации отдаем на откуп внешним ресурсам [Risko 2016].
Примечательно, что тезис расширенного познания явно на старте не воспринимался как хотя бы в какой-то мере тривиальный. Но, возможно, что по прошествию времени и ввиду влияния на эмпирические исследования, методологическая часть стала восприниматься как что-то само собой разумеющееся. В пользу этого говорят и современные комментарии Кларка, когда он говорит, что считает, что когнитивная наука усвоила то, что было самым важным в расширенном познании – как мы можем увидеть, усвоила она в первую очередь то, что есть ещё одна интересная часть реальности познания, которую можно исследовать. От себя замечу, что я не единожды сталкивался с критикой умеренного тезиса расширенного познания за тривиальность в современных англоязычных публикация, но ни разу не слышал такой реакции в русскоязычной среде (в которой о гипотезе знают относительно немногие) даже с учетом того, что немалоизвестная культурно-историческая психология Выготского явным образом совместима с тезисом расширенного познания в его умеренных формах и даже схожа по своему теоретическому настрою (собственно, Кларк напрямую выделяет Выготского как одного из вдохновителей своей теории).
Так или иначе, важнее то, как обосновывается теория расширенного познания. Классическое обоснование – это сочетание принципа паритета с критериями доверия и клейкости. Существует немало поддерживающих и альтернативных обоснований – от апелляций к феноменологической прозрачности и хайдеггеровской подручности до обращения к теориям предиктивной обработки и конструирования когнитивных ниш. Все они любопытны, однако в рамках текста будут использованы по мере необходимости.
Принцип паритета утверждает, что нам следует признавать когнитивным любой процесс, который мы бы без сомнения признали бы таковым, если бы он происходил у нас в голове. Например, если вы запоминаете, где находится музей современного искусства с помощью своего мозга, то и больной Альцгеймером человек, который для тех же целей использует блокнот, тоже реализует когнитивный процесс запоминания, пускай и предполагающий использование не только мозга, но и блокнота. При желании можно даже уточнить, где именно обнаруживается сходство этих двух процессов. Когда вы что-то вспоминаете, то извлекаете информацию из своей памяти, в которой она некоторым образом закодирована. Когда человек с Альцгеймером что-то вспоминает, то он извлекает информацию из своего блокнота, в который она была записана. Энграммы (внутренняя память) и экзограммы (внешняя) во многом отличны, однако процесс извлечения информации достаточно схож, чтобы утверждать о паритете между ними. Признав это сходство, трудно одновременно с этим настаивать на том, что имеющихся различий достаточно, чтобы точно сказать, что один процесс когнитивный, а другой – нет4.
Но мало ли, какие процессы могут быть паритетными? Проводя такие сравнения, мы рискуем в конце концов «узнать», что все процессы в той или иной мере являются когнитивными. Наверно, в этом нет проблемы, если вы являетесь гегельянцем, однако всё обсуждение гипотезы расширенного познания происходит с натурализмом на фоне, поэтому Кларк изначально предвкушал проблему разрастания когнитивного и выдвигал два условия, призванных ограничить безудержное применения предиката «когнитивный» к чему-угодно. Критерий надежности предполагает, что система из внутреннего и внешнего объекта должна реализовывать когнитивную функцию, как минимум, не хуже, чем система, реализующая её только внутренними ресурсами. Критерий клейкости предполагает, что внешний объект может быть частью когнитивного процесса и системы только в том случае, если он достаточно интегрирован в неё – используется регулярно и автоматически. Одно дело, если вы иногда что-то записываете в блокнот, а другое дело, если без него вы в буквальном смысле ничего не можете запомнить или оказываетесь в положении героя фильма «Мементо».
Важно ясно указать на то, что иногда упускается в дискуссии о расширенном познании – уже два классических условия Кларка отсекают огромную часть абсурдных примеров расширенных когнитивных систем. К сожалению, вы и ваш генеративный искусственный интеллект в лучшем случае можете претендовать на то, чтобы быть сопряженной распределённой когнитивной системой, но не единой когнитивной системой, если все функции, которые вы делаете с ИИ, вы можете осуществить и без него. В целом можно заметить, что палиативный контекст (компенсация утраченных функций) – это самый интуитивно простой для принятия контекст, в котором внешний артефакт полагается в качестве части систем организма.
Позволяет ли теория расширенного познания утверждать, что Кальвизий Сабин всё-таки знает и помнит поэмы с помощью своих слуг? Камнем преткновения оказывается критерий «клейкости». В исходном сценарии слуги явно используются Сабином в качестве развлечения и в целом трудно заподозрить, что процесс запоминания чего-либо с помощью слуг интегрирован в его жизнь в степени, сравнимой с тем, как память интегрирована в жизнь обычного человека. Ещё сложнее с критерием автоматического обращения – здесь возникает неприступная преграда, связанная с тем, что Сабин не может просто изъять информацию из головы слуги. Он будет вынужден всегда запрашивать её, что уже нарушает принцип паритета в отношении процесса изъятия памяти: запрос информации у слуги предполагает действие, вербальную просьбу, чего не предполагает изъятие информации из своей памяти или блокнота. Сам факт наличия этого действия уменьшает степень интеграции подобной практики в жизнь человека5.
Но, возможно, паритет между запоминанием и запоминанием с помощью слуг помогут отстоять альтернативные критерии? Палермос считает, что расширенный когнитивный процесс можно идентифицировать по наличию взаимных каузальных связей, рекуррентной обратной связи, благодаря которой мы можем увидеть в субъекте и некоторых внешних артефактах единую динамическую систему [Palermos 2014]. На абстрактном уровне – это значительно менее ограничивающий критерий. Однако тут возникает проблема, состоящая в неопределенности с тем, а как понять, когда итераций и цепей взаимной обратной связи достаточно, чтобы сказать, что две вещи образовали динамическую когнитивную систему? Набирая этот текст сейчас на ноутбуке, по-видимому, имеется постоянная обратная связь между мной и ноутбуком, влияющая на то, каким будет этот текст, однако, как только я завершу работу, то подобная динамическая когнитивная система резко прекратит своё существование. По-видимому, это не очень похоже на то, как обычно протекают наши когнитивные процессы памяти и мышления. Более того, если цепочки обратной связи обеспечивают интеграцию меня и ноутбука в единую систему, то за мной остаётся возможность осуществить резкую дезинтеграцию, что демонстрирует некоторую недостаточность понимания степени интеграции только в терминах взаимного каузального влияния. Мало того, что мы увязаем в парадоксе кучи, если пробуем указать на точное количество этой самой каузальной взаимосвязи, необходимой для постулирования динамического единства предположительно единой когнитивной системы, так нам ещё нужно как-то объяснять, почему эта целостность может резко перестать существовать при продолжении существовании своих частей. Так сказать, корабль Тесея наоборот.
Можно ли оправдать Кальвизия Сабина?
Говоря о расширенных когнитивных процессах, стоит понимать, что здесь может иметься в виду некоторый спектр степеней расширения. На одной краю у нас оказываются когнитивные расширения, которые являются конститутивной и буквальной частью когнитивного функционирования субъекта. Таков случай с блокнотом и Альцгеймером. На другом краю у нас оказывается просто познание, встроенное в окружающую среду, в которой некоторый артефакт выступает экологическим фактором, способствующим реализации когнитивного процесса. Таковы сценарии обычного использования компьютеров, блокнотов, телефонов, ручек, бумаги и т.д. Посреди этих крайностей находится опция распределенного познания – совместное функционирование нескольких элементов приводит к тому, что они осуществляют некоторую высокоуровневую функцию, которая не осуществляется ни одним их элементов по отдельности. И уже в этой срединной опции также можно говорить о степени интеграции отдельных индивидов и инструментов в рамках системы, реализующей когнитивный процесс. С одной стороны, некоторые когнитивные процессы трудно отличить от просто встроенных в среду. Как мне видится, это то, на что может претендовать случай Кальвизия Сабина – из своих слуг он создал коллектив, помнящий все поэмы, однако сам он в достаточно мере не интегрирован в деятельность коллектива, а поэтому слуг разумнее рассматривать в качестве экологического фактора. То есть, он создал в слабом смысле распределенную когнитивную систему, которая по отношению к нему является внешней средой, в которой он с помощью словесных манипуляций может сделать так, чтобы прозвучали стихи Гесиода и других поэтов. С другой стороны, некоторые распределенные процессы, как кажется, действительно приводят к тому, что элементы сопрягаются и разумнее считать, что когнитивный процесс реализует сопряженная система в целом. Таков случай слаженного управления кораблем или совместного припоминания.
В принципе, если бы Кальвизий Сабин немного подумал, то он мог бы из своих слуг сделать не просто «переносную когнитивную экосистему», в которой он может запрашивать воспроизведение поэм, а сопряженную когнитивную систему. Для этого ему нужно было бы организовать что-то вроде театра, где слуги помнили бы больше поэм, именно взаимодействуя друг с другом и с ним самим. По-видимому, это предполагало бы использование коллективно реализуемых мнемонических эвристик.
Что мы в итоге можем вынести из этой апологии? Во-первых, если осуждать Сабина просто за то, что он требует заслуг за действия, которые совершены не «его руками», но под его управлением, то мы рискуем уйти в overkill. По этому же принципу (не сделал в прямом смысле слова сам = не сделал вообще) любое управление будет в той или иной мере осуждаемым как эксплуатация других людей. Возможно, обнаружение такого «первородного греха» в любых практиках реализации своей воли через других людей только порадует условных анархистов или других людей, считающих любое иерархичное взаимодействие проблематичным. Правда, боюсь, что с парадоксами отказа от опосредованной агентности будет непросто. Например, если тот, кто управляет, по существу, не вносит никакого вклада в процессы, то он ответственен только за свою «порочную» роль инициатора процессов, тогда как результаты оказываются всё-таки полноценными деяниями конкретных исполнителей. Получается позиция, согласно которой ответственность босса мафии, убивающего словами, в некотором роде оказывается базово меньшей, чем ответственность конкретных исполнителей, прислушивающихся к этим словам.
Во-вторых, претензия Сабина на то, что знание и память его слуг – это его знание и память, всё-таки нелегитимная. Как мы выяснили, в лучшем случае он мог бы организовать слаженный коллектив с хорошим распределением когнитивного труда. За это (если не отказываться от приписывания ответственности в случаях опосредованной агентности) он мог бы даже заслужить эпистемическую (хотя и не моральную) похвалу. Если же описывать фактические действия Сабина через призму распределенного познания, то она лишь выявляет более глубокий нигилизм его поступка – мало того, что он принудил рабов исполнять свою волю, так эта воля ещё и состояла в том, чтобы они стали для него средой, в рамках которой он мог бы повышать собственную когнитивную самооценку, считая, что поэмы, рассказанные рабами по его запросу, – это поэмы, которые помнит он сам. По сути, Сабин имитирует даже не процессы памяти, а фактор нахождения в среде, где есть быстрый доступ к какой-то информации. Проще говоря, среда слуг Сабина – это своего рода микро-интернет или аналоговая вики о древнегреческих лириках.
И на это стоит обратить внимание, поскольку то, что в древнем Риме выглядело экстравагантной выходкой, сегодня в более этичном варианте является нашей повседневной реальностью. Мы действительно находимся в среде технологических «слуг», которые «помнят» поэмы Гесиода и не только. И было бы действительно наивным считать, что само нахождение в такой среде автоматически делает нас самих знатоками Гесиода. Как показал Эдриан Уорд, отчасти мы покупаемся на этот соблазн, поскольку использование интернета связано с повышением когнитивной самооценки – то есть, улучшением мнения о том, какими знаниями мы обладаем. Но столь же наивно было бы осуждать нас за нахождение в этой среде так, будто бы всю эту простоту доступа обеспечивают не технологии, а слуги-невольники. Таким образом, сегодня все мы в какой-то мере похожи на Кальвизия Сабина, однако удивительный образом мы похожи на него в том тонком и крайне специфическом позитивном или хотя бы нейтральном смысле, который при огромном желании всё-таки можно разглядеть в его действиях.
Примечания:
1. Анонимный рецензент этой статьи предложил интересное дополнение к реконструкции довода Сенеки. Так, если вспомнить мысленный эксперимент о машине опыта, к которой можно подключиться, чтобы прожить отличную, но симулированную жизнь, то одни из аргументов против подключения – указание на то, что важен не только характер переживаний, но и их подлинность. В этом смысле временами хорошая, а временами не очень, но реальная жизнь может быть более ценной, чем симулированная хорошая жизнь. Соответственно, Сенека мог видеть в знании, приобретенном через посредников, что-то наподобие опыта, полученного в симуляции. Как следствие, такому знанию может не хватать некоторого эпистемического свойства, связывающаего знание субъекта с окружающей реальностью через личный опыт приобретения этого знания.
2. Анонимный рецензент этой статьи предложил интересный способ оценить степень вклада и заслуги человека, претендующего на опосредованную агентность. Мы можем провести контрфактический тест, задавшись вопросом, а какова вероятность, что действие, событие или процесс произошли бы, если бы претендента на агентность не было? Такой тест, например, показывает, что войска вряд ли бы слаженно переместились сами по себе без приказа главнокомандующего. Аналогично и раб вряд ли бы выучил Гомера, если бы не был освобожден от сельскохозяйственных работ и не был бы обучен грамоте. Одновременно с этим, идентифицировав опосредованную агентность, мы можем уточнить её по степени интеграции управленца в процесс. И уже эта степень интеграции определит степень заслуги агента в реализации распределенного процесса. Так, одно дело только отдавать приказы, а другое – вовлеченно участвовать в коллективном процессе.
3. В одном из выступлений Кларк указывал, что перед написанием исходного текста его вдохновила мысль Деннета о том, что вывезти в дом престарелых больного Альцгеймером из дома, где он организовал для себя пространство с множеством записок-напоминаний и других контекстуальных подсказок, подобно тому, как вырезать часть мозга у спящего человека.
4. Разумеется, речь идет о «когнитивном» в некотором обобщенном и специально неуточненном значении, поскольку, если мы его просто сходу определим приятным нам образом, то теория расширенного познания либо будет тривиально истинной (как это показывает Уиллер с компьютационизмом), либо тривиально ложной (по определению «когнитивного» Адамса и Айзавы). Принцип паритета, как и признаки Адамса и Айзавы, направлены на то, чтобы рационализовать наши интуиции перед тем, как заземлить предикат «когнитивное» в некотором техническом определении.
5. Примерно по этой же причине возникают сложности с тем, чтобы признавать расширенными когнитивные процессы, которые предполагают использование ИИ ради когнитивной разгрузки. Несомненно, что разгрузка происходит, однако необходимость вводить промты, чтобы ИИ подумал за вас или написал текст – это тот нюанс, который явно отличает такие процессы от процессов вашего мышления и письма, которые протекают и без сформулированного запроса. Если обратить внимание на критерий прозрачности технологии (согласно другому критерию Кларка, интегрированность технологии в жизнь можно ощутить по незаметности её использования), то сам факт наличия явных интерфейсов уже жестко отграничивает пользователя от технологии.
Список использованных источников:
Сенека 1977 — Сенека, Л. А. Нравственные письма к Луцилию. Москва: Издательство «Наука», 1977.
Wheeler 2018 — Wheeler, M. Knowledge, Credit, and the Extended Mind, or what Calvisius Sabinus got Right // Extended Epistemology / eds. J. Adam Carter, Andy Clark, Jesper Kallestrup, S. Orestis Palermos, and Duncan Pritchard. Oxford: Oxford University Press, 2018. P. 127-147.
Sutton 2010 — Sutton, J., Harris, C. B., Keil, P. G., & Barnier, A. J. The psychology of memory, extended cognition, and socially distributed remembering. Phenomenology and the Cognitive Sciences, 9(4). 2010.
Hutchins 1995 — Hutchins, E. Cognition in the Wild. Cambridge, MA: The MIT Press, 1995.
Tribble 2025 — Tribble, E. Distributed cognition, Shakespeare’s theatre, and the dogma of harmony. Topoi, 44(2). 2025.
Gillett 2021 — Gillett, A. J. Development, Resilience Engineering, Degeneracy, and Cognitive Practices. Review of Philosophy and Psychology, 13(3). 2022.
Clark 1998 — Clark, A., Chalmers, D. The Extended Mind. Analysis, 58(1). 1998.
Risko 2016 — Risko, E. F., Gilbert, S. J. Cognitive Offloading. Trends in Cognitive Sciences, 20(9). 2016.
Palermos 2014 — Palermos, O. Loops, Constitution, and Cognitive Extension. Cognitive Systems Research, 27. 2014.
Сведения о прозрачности подготовки материала: (1) статья прошла процедуру одинарного* слепого рецензирования, анонимными рецензентами выступили двое кандидатов философских наук; (2) в редакционной подготовке статьи к публикации принимали участие Константин Морозов, Иван Кудряшов и Андрей Коченков; (3) при написании текста не использовались большие языковые модели; (4) конфликт интересов отсутствует; (*) поскольку я (Алексей Кардаш) организую проект, то я не мог не знать, кто окажется рецензентами, однако сам выбор рецензентов совершался членами ред. коллегии, не знавшими для чьей статьи они подбирают рецензентов.