Василий Устиненко разбирает доводы Честертона, показывает их сходство с идеями Джона Ролза и предлагает воспринимать английского писателя не только как критика, но и как союзника, помогающего точнее сформулировать социалистический идеал.
Короткая заметка Гилберта Кита Честертона «Почему я не социалист», опубликованная в издании «The New Age» в 1908 году, может быть интересна современным читателям в нескольких отношениях. В этом развёрнутом комментарии к данной заметке, которую мне довелось перевести на русский язык, я рассмотрю, во-первых, то, как Честертон видит различие между «идеальной» и «неидеальной» теориями, и его доводы в пользу теории «идеальной», во-вторых, его аргументы, направленные в защиту частной собственности и против социализма, предложу собственную реконструкцию этих аргументов и помещу их в более широкий историко-философский контекст; в-третьих, эгалитаризм Честертона и то, как он сочетает свой эгалитаризм с апологией частной собственности. В связи с этим я постараюсь показать, что даже если мы согласны с критикой Честертона, направленной против социализма, у нас всё равно остаются основания быть социалистами – при этом с этими основаниями, вероятно, мог бы согласиться сам Честертон.
Всё, что я перечислил, – не единственные интересные с философской точки зрения тезисы, которые Честертон выдвигает в своей небольшой заметке. Например, то, что частью морального здравого смысла является необходимость обеспечить себе достойные похороны (и шире – обязанность заботиться об усопших), или то, что вегетарианство противоречит моральному здравому смыслу, или то, что достоинство мужчин отличается от достоинства женщин, а также то, что брак является настолько важным благом, что ревность и даже супружеская месть являются в какой-то степени простительными – всё это очень интересные с философской точки зрения тезисы, но поскольку Честертон высказывает их походя и не предлагает каких-то артикулированных доводов в пользу этих положений, я не буду касаться их в своём комментарии.
В своей заметке Честертон проводит важное для современной политической философии различие между «идеальной» и «неидеальной» теорией и выдвигает ряд аргументов в пользу первой. Честертон формулирует это различие как различие между «идеалом» и «конкретными практическими предложениями», замечая, что последние носят ситуативный и контингентный характер – люди предпочитают те или иные практические решения конкретных проблем, в зависимости от того, насколько остро эти проблемы стоят перед ними здесь и сейчас, в то время как идеал обращён в будущее. «То, что сказано, живёт гораздо дольше, чем то, что сделано» – пишет Честертон.
Пожалуй, наиболее сильный аргумент, выдвигаемый Честертоном в пользу того, что «идеальная теория» должна интересовать нас больше «неидеальной», заключается в том, что мы до конца не можем понять то или иное практическое решение, то или иное действие, ту или иную политику, пока не поймём, какое идеальное положение вещей они призваны реализовать. Примеры, которые приводит здесь сам Честертон, возможно, не самые удачные, но мы могли бы сформулировать его позицию следующим образом: идеал задаёт вектор целеполагания общественного развития и политики. В свете идеала мы судим конкретные политические изменения как приближающие нас к идеалу (соответствующие идеалу), отдаляющие нас от идеала, или являющиеся некоторой уступкой в пользу «наилучшего варианта из возможных» в тех случаях, когда реализация идеала связана с издержками, которые мы не можем по какой-то причине позволить себе нести. Без образа идеала мы вообще не можем рассуждать о том, являются ли те или иные конкретные политические предложения хорошими или плохими.
Другой (довольно странный) аргумент в пользу значимости «идеальной» теории Честертон выдвигает, говоря, что «идеал всегда осуществляется». Честертон имеет в виду, что при успехе революции, восстания, какой-либо другой смене политического режима или трансформации общественного устройства, изъяны (и хорошие стороны тоже) нового общества не связаны с какими-то уступками в пользу «неидеальных» соображений, но были некоторым образом заложены в сам идеал. Этот аргумент является эмпирическим и, во-первых, нуждается в гораздо более тщательной разработке и большем количестве примеров (Честертон бегло ссылается лишь на великую французскую революцию), и, во-вторых, как любые аргументы такого рода, не содержит в себе аспекта необходимости. Как кажется, у нас нет оснований считать, что «идеал всегда реализуется», даже если идеал реализуется в большинстве случаев общественных изменений – чего, впрочем, Честертон не показал.
Надо сказать, что Честертон, не будучи профессиональным философом, далеко не всегда точен в формулировках и тщателен в своём анализе. В итоге он не даёт последовательного видения «идеальной теории». По ходу своего небольшого текста он пишет об идеале по крайней мере в двух разных смыслах (именно с этим связана странность его аргумента в пользу значимости «идеальных соображений», реконструкцию которого я предложил абзацем выше). Хотя сначала Честертон пишет об идеале как о некоторой конечной цели, к которой мы стремимся или должны стремиться в соответствии с нашими ценностями (и которая определяет наши средства, служит обоснованием им и «практическим предложениям» на пути к этой цели), дальше по ходу текста он говорит об идеале как о некотором «духе» учения. Этот «дух» является неартикулированной конечной целью практических предложений (дух не отражён в «чётко прописанных конституциях»), он относится не к тому, «что сказано» (так Честертон говорит об «идеале» в первом смысле), а скорее к тому, «как» что-то сказано. Это видно по тому, как Честертон критикует социалистов, отвечая им, что хотя их идеал не с необходимостью исключает некоторые важные для Честертона ценности (критики Честертоном социализма я коснусь ниже), сам факт того, что социалисты не уделили этим ценностям должного внимания, указывает на их пренебрежение, или даже, возможно, презрение по отношению к этим ценностям.
Такая постановка вопроса роднит Честертона со сторонниками «критической теории» и «герменевтики подозрения»: не стоит забывать, что Честертон жил и формировался как мыслитель в то время, когда набирали свой авторитет такие науки, как психология и социология, а «мастера подозрения» – Ницше, Маркс и Фрейд – были интеллектуальными иконами эпохи. Несмотря на то отторжение, которое Честертон испытывал по отношению к духу времени (все трое «мастеров подозрения», как и их последователи, удостоились едкой и острой критики со стороны Честертона), возможно, он и сам невольно усвоил интеллектуальные ходы, модные в его эпоху. Вполне возможно, что Честертон не видел противоречия в своей трактовке «идеала» и просто считал, что рассматривать идеал можно на двух уровнях – артикулированном уровне «того, что сказано» и скрытом уровне «того, что вынесено за скобки».
Так или иначе, мы можем научиться у Честертона тому, что самые важные споры в сфере политики – это споры именно об идеале общественного устройства, а не о той или иной проводимой или предлагаемой политике. Идеал составляет сердцевину любой политической доктрины. И самые острые примеры несогласия в политике – это примеры несогласия по поводу идеалов. Не случайно такие выдающиеся политические философы современности, как Джон Ролз, Роберт Нозик и Джеральд Аллан Коэн работали именно на поле «идеальной теории».
Однако наиболее важный и интересный аргумент, выдвигаемый Честертоном в этом тексте – это, собственно, аргумент против социализма. Этот аргумент полностью лежит в плоскости идеальной теории, и его можно охарактеризовать как метаэтический или аксиологический. В общем виде он выглядит следующим образом: социалистический идеал не содержит в себе некоторых ценностей (или даже исключает признание этих ценностей), которые являются важнейшими для нас, а значит, у нас нет оснований поддерживать этот идеал1. Что же это за ценности? Честертон говорит о ценности «дара и принятия в дар», ценности добровольного обмена, о добродетелях щедрости и великодушия. Эти ценности проявляются не только в тех случаях когда мы буквально отдаём какую-то вещь другому, но и, например, в случаях, когда мы проявляем гостеприимство – мы дарим тепло и уют нашего домашнего очага нашим друзьям или заблудшим путникам. Все способы реализации этой ценности предполагают наличие частной собственности, а социализм исключает частную собственность – поэтому в случае победы социализма все те вещи, которые ценит Честертон (а также читатели, к которым он обращается, и вообще, «масса простых людей») исчезнут – им нет места в социалистическом видении идеала.
Почему Честертон вообще считает дар и принятие в дар чем-то ценным? Его позицию можно реконструировать следующим образом. Честертон апеллирует к собственным моральным интуициям, считая, что признание ценности «альтруистического удовольствия» от дара, принятия в дар и свободного обмена вообще – это часть морального здравого смысла. Такая аргументация роднит Честертона со сторонниками морального интуиционизма – как с теми, что жили до Честертона, вроде Томаса Рида и Дугальда Стюарта, так и с теми, кто был его младшими современниками или жили после него, вроде Джорджа Эдварда Мура, Майкла Хьюмера и, отчасти, Джона Финниса (который примечателен тем, что, как и Честертон, одновременно высоко ценит и моральный здравый смысл, и философское наследие Аквината) 2.
Более того, Честертон рассчитывает на то, что другие люди обладают аналогичными моральными интуициями – он делает очень широкое обобщение, не выглядящее, впрочем, совсем уж неправдоподобным, согласно которому «бедным нравится всё то же, что нравится мне самому» – говоря, в частности, о признании ценности личной собственности, возможности ей распоряжаться и связанных с ней добродетелей. Стоит отметить, что Честертон разделяет что-то вроде ценностного плюрализма: он не утверждает, что ценность дара и принятия в дар – это единственная ценность. Более того, Честертон готов признать ценность, заключающуюся в удовольствии от совместного владения и использования чего-то общего – ценность, на которой делают акцент социалисты.
Несогласие Честертона с социалистами в вопросе ценностей можно сформулировать двумя способами – в более слабой версии, согласно которой социалисты включают в свой идеал лишь одну подлинную ценность (ценность совместного владения и использования) и исключают другие важные ценности (в частности, ценность дара и принятия в дар); в более сильной версии, та ценность, на которой социалисты основывают свой общественный идеал является не только не единственной, но и не самой важной – в таком случае они забывают не просто о других ценностях, но о других, более важных ценностях.
Аргумент Честертона в защиту частной собственности имеет очень долгую историю. Похожим образом рассуждал Аристотель, когда критиковал античные формы коммунизма, исключавшие частную собственность, за то, что такие формы организации общественного устройства делают невозможным проявление щедрости и великодушия 3 Среди современных авторов-аристотеликов этот аргумент выдвигает Марта Нуссбаум, которая, несмотря на свою приверженность идеалам равенства и социальной справедливости, считает наличие частной собственности у каждого человека одним из важнейших критериев справедливого общества 4. Таким образом, формулируя свой аргумент против социализма, Честертон выступает как представитель аристотелианской традиции моральной и политической философии – что неудивительно, учитывая его восхищение Аквинатом.
Показательно, что, критикуя социализм и настаивая на фундаментальности права на частную собственность, Честертон не апеллирует к негативной свободе и отсутствию принуждения, как это часто делают другие критики социализма. Возможность распоряжаться собой, своим имуществом, возможность проявлять щедрость в акте дара и реализовать себя как хозяина, ведущего свое хозяйство, садовника, выращивающего груши в своём саду, винодела, изготавливающего собственный алкоголь, чтобы угощать им своих друзей – всё это для Честертона является скорее проявлениями позитивной свободы, свободы самореализации и творчества. Это опять-таки ставит его в длинный ряд аристотелианских и, шире, романтических авторов, писавших о свободе.
Интересно и то, что в отличие от большинства авторов-апологетов частной собственности, Честертон является эгалитаристом. Современный католический философ-аристотелик, высоко ценящий Честертона, – Аласдер Макинтайр – называет его «радикальным эгалитаристом» 5. Право на частную собственность не является у Честертона неограниченным – он противник идеи, согласно которой человек вправе владеть сколь угодно большим количеством земли, денег или природных ресурсов. «То, что герцог Вестминстер владеет целыми улицами и площадями в Лондоне – это отрицание собственности, подобно тому, как если бы он заполучил всех женщин на свете в свой гарем – это было бы отрицанием брака», – пишет Честертон.
В одной из наиболее известных своих работ «Что не так с этим миром» Честертон сравнивает земельный надел, находящийся у кого-то в собственности, с треугольником. Отрезать от треугольника часть – несправедливо, потому что это изуродует совершенство геометрической формы. Но и увеличить надел, превратив треугольник в квадрат, – тоже несправедливо, потому что человеку нужен треугольник, а не квадрат6. Одновременное подчёркивание сильных прав частной собственности и требований равного распределения этой собственности позволяет говорить о сходстве в трактовке права собственности между Честертоном и Джоном Ролзом. Ролз выделяет право на личную собственность (в отличие от частной собственности) в качестве фундаментального, при этом ограничивая размер собственности, которым люди могут обладать на справедливых основаниях, рядом нормативных требований. Одним из двух справедливых политических режимов (на уровне идеальной теории) Ролз видит собственническую демократию – проект демократически управляемого общества, состоящего из мелких собственников при условии, что собственность распределена между ними равномерно 7. Многие комментаторы находили параллели между собственнической демократией Ролза и дистрибутизмом Честертона 8.
Когда Честертон пишет о «современных богатстве и бедности», проблемы он видит не только в бедности, но и в богатстве. Из высказываний Честертона по поводу герцога Вестминстера видно, что в качестве решения проблем современности Честертона не устроило бы только обеспечение бедных необходимым социальным минимумом в отношении дохода, наличия собственности, доступа к образованию и т. д. В этом смысле политический идеал Честертона – не суффициентарный, а подлинно эгалитарный. Один из персонажей самого известного романа Честертона «Человек, который был Четвергом» высказывает следующее соображение: «…что ещё хуже, он богач. Если долг и веру уничтожат, уничтожат их богачи»9.Но почему Честертон видит такую угрозу в богатых? Будучи радикальным сторонником демократии, которую он понимает как разговор равных и уважающих друг друга людей, Честертон видит в экономическом неравенстве угрозу взаимному уважению и признанию общей человечности. Честертон, судя по всему, был согласен с Аристотелем, считавшим, что богатство, скопленное в частных руках, коррумпирует моральный характер богатых, заставляет их ценить собственное имущество выше, чем нужды и права других людей, мешает видеть в других людях равных членов политического сообщества. Вероятно, Честертон согласился бы и с современным философом-эгалитаристом Джеральдом Коэном, считавшим, что богатый не может участвовать в демократическом обсуждении наравне с бедными – просто потому что перед богатым не стоят те проблемы, которые беспокоят бедных 10. Экономическое неравенство для Честертона – это угроза демократии и человеческому взаимоуважению. Политический идеал Честертона (близкий таковому у Ролза) – это республика мелких собственников, владеющих равным количеством собственности: фермеров, владельцев небольших магазинов, ремесленников, ведущих своё дело и признающих друг друга как равных и участвующих в совместном демократическом обсуждении общих проблем. Но действительно ли этот идеал всегда противоречит социализму?
Аргументы Честертона против социализма нацелены на доминирующие в его время модели социалистического устройства общества. Одной из таких моделей является коммунизм (иногда с приставкой «анархо-»), который подразумевает полное отсутствие частной собственности и обобществление всех ресурсов и средств производства. Во многих вариантах коммунизма предполагается даже, что люди не будут обладать личным жильём и предметами обихода – люди будут проживать в общинах, в коллективном жилье по типу фаланстеров, а всё имущество, включая бытовые принадлежности жителями этих общин будет использоваться сообща.
В наиболее радикальных проектах коммунистических обществ отрицается даже право людей на брак и романтические отношения, предполагающие эксклюзивность, которая – с точки зрения сторонников такого рода коммунистического общества – является вариантом собственнического взгляда на другого человека: подобно тому, как завод или дом не должен принадлежать одному человеку, романтические отношения как форма эксклюзивных и исключающих отношений должны уступить место свободной любви и коллективному браку.
Действительно, если мы согласны с Честертоном в том, что частная собственность необходима человеку как возможность проявлять щедрость и гостеприимство, которые являются высшими или одними из высших проявлений альтруизма – то коммунистические формы социализма будут для нас неприемлемы. Даже если мы эгалитаристы и высоко ценим равенство – такая форма эгалитарного общества не будет удовлетворять всем нашим ценностям. Это касается и другой формы социализма, популярной и во времена Честертона, и сегодня – государственного социализма, подразумевающего экономику централизованного планирования. Конечно, командно-административная экономика не обязательно исключает личную собственность, но права человека распоряжаться этой собственностью будут сильно урезаны из-за государственного контроля и отсутствия механизмов рыночного обмена. Хотя и в меньшей степени, чем в случае полного коммунизма, государственный социализм с плановой экономикой тоже вряд ли будет сочетаться с признанием добродетелей щедрости, великодушия и гостеприимства. Вряд ли при такой форме общественного устройства люди будут располагать достаточными гарантиями в отношении своей собственности, и в любом случае их права в отношении собственности будут очень сильно ограничены.
Но коммунизм и государственный плановый социализм – не единственные формы социалистической организации общества. Возможной альтернативой им является рыночный социализм, известный также как гильдейский социализм и социализм фирм. Такая форма социалистической экономики предполагает переход предприятий крупного и среднего бизнеса в руки рабочих, которые одновременно становятся держателями акций этих предприятий, при этом акции распределены равномерно между всеми держателями, а также каждый рабочий обладает голосом при проведении голосования внутри предприятия по каким-либо вопросам, связанным с управлением. Такая модель социализма была не столь популярной во времена жизни Честертона, проигрывая своим альтернативам, но начиная со второй половины XX века она становилась всё более популярной среди социалистов.
Несмотря на свою симпатию по отношению к гильдиям (он, кажется, никогда не прояснял достаточно подробно, какой могла бы быть роль гильдий в современной экономике), Честертон, видимо, не был большим оптимистом в отношении гильдейского социализма, сторонником которого был его современник-фабианец экономист Джордж Дуглас Говард Коул (интересно, что Коул, как и Честертон, восхищался Уильямом Коббетом и, подобно Честертону, Коул стал автором одной из биографий Коббета11. Тем не менее, рыночный социализм, как мне представляется, может одновременно включать в себя признание ценностей частной собственности, обмена и т.д., и при этом соответствовать требованиям демократии и равенства, которые также играли фундаментальную роль для Честертона.
Рыночный социализм не исключает сильных прав собственности. Во-первых, каждый рабочий предприятия одновременно является собственником постольку, поскольку он владеет долей акций этого предприятия. С точки зрения рыночных социалистов это право собственности должно быть подкреплено очень сильными гарантиями, ведь в противном случае это противоречило бы ценностям равенства – потеряв свою долю акций, рабочий перестал бы быть равноправным членом коллектива. Во-вторых, рабочие участвуют в демократическом обсуждении вопросов, связанных с судьбой предприятия – это в гораздо большей степени соответствует духу демократии, чем ситуация, при которой меньшинство (пусть даже это меньшинство избрано демократически) решает за других вопросы, связанные с их собственностью – ситуация, которая имеет место одновременно при олигархическом капитализме и при государственном плановом социализме (которые, как это хорошо известно, сами по себе создают угрозу для демократии). В-третьих, в то время как крупные и средние предприятия находятся в собственности и под управлением рабочих-акционеров, мелкие предприятия могут принадлежать своим единоличным владельцам и при этом участвовать в рыночном обмене наряду со всеми. Ничто не препятствует, опять же, признать за владельцем семейного магазина или кафе право владеть и распоряжаться своим небольшим бизнесом.
У управляемых рабочими фирм существует ещё одна очень интересная черта – черта, о которой нам стоит задуматься, если мы согласны с Честертоном в вопросе ценностей. С одной стороны, каждый рабочий, обладая пакетом акций предприятия и голосом, дающим ему право управления, является частным собственником – эти пакет и голос принадлежат ему и только ему, распоряжаясь ими, он реализует своё право управлять и распоряжаться тем, что ему принадлежит. Но в то же время это его право ограничено аналогичным правом других рабочих – поэтому они вынуждены управлять своим предприятием сообща – совместно принимая решения, касающиеся стратегии на рынке, технологий производства товара, распределения зарплат и других вопросов, которые перед ними встанут. В этом смысле парадоксальным образом управляемое рабочими предприятие одновременно является частным и общим – рабочий владеет своей долей предприятия и принимает решения от своего лица, но при этом участвует в коллективном проекте наряду с другими. Более того, предприятие принадлежит лишь коллективу, который им владеет: это подлинно их собственность и ничья больше – никто другой не вправе претендовать на неё. Таким образом, рыночный социализм как общественный идеал интегрирует в себя одновременно частнособственнические ценности, связанные с возможностью распоряжаться своим имуществом, пожинать результаты своего труда и делиться ими с другими (ценности, непризнание которых Честертон ставит в укор социалистам) и ценности коллективного владения и использования чего-то общего (которые признают и социалисты, и Честертон).
В этом отношении фирмы при рыночном социализме напоминают другой общественный институт, который Честертон считал одним из важнейших – институт брака. Интересно, что аналогия между браком и собственностью – это та аналогия, которую регулярно проводит сам Честертон. Моя жена – это только моя жена и ничья другая, я имею привилегированный доступ к ней, точно так же, как я сам принадлежу только ей и ни одной другой женщине. Но при этом наша совместная жизнь, наш быт, наше семейное имущество, наши домашние очаг и уют – это наше с ней общее благо, которое мы с моей супругой делим и наслаждаемся им как общим, а не просто как суммой индивидуальных благ. Пусть любой другой человек, даже самый близкий друг, всегда будет лишь гостем в нашем доме – добродетель гостеприимства предполагает различие между хозяином и гостем – мы с моей супругой остаёмся полноценными и равноценными хозяевами нашего дома, владеющими им и пользующимися им сообща. Таким образом в институте брака таинственным, даже алхимическим образом реализуется одновременно моё и наше, частное и общее, оставляющее место для щедрости и гостеприимства, но исключающее при этом эгоизм и себялюбие.
Среди всех политических мыслителей Гилберт Кит Честертон – один из самых необычных критиков социализма. Мало кто из критиков социализма всерьёз ценил равенство, человеческое взаимоуважение и демократию. Однако тот факт, что Честертон обожал все эти вещи, позволяет прочитать нам его не как ниспровергателя социалистического идеала, а как того, кто может помочь нам – тем, кто относится к этому идеалу всерьёз – скорректировать то, во что мы верим, сделав предмет наших стремлений в большей степени соответствующим нуждам людей во всей их полноте и многообразии. Потребность в моём и только в моём, которым я могу захотеть поделиться, но которое сначала в любом случае должно принадлежать мне, и потребность в том, чтобы разделять что-то общее с другими людьми – эти потребности могут конфликтовать друг с другом и часто конфликтовали в нашей истории. Но внимательное размышление над текстами Честертона, в том числе над теми, где он критикует социализм и социалистов, вдумчивый анализ тех примеров, которые приводит он сам, могут помочь понять, каким образом можно примирить эти потребности между собой. Именно это я и попытался сделать в своём комментарии.
Сведения о прозрачности подготовки материала: (1) текст публикуется как расширенный комментарий к переводу статьи Честертона; (2) редактурой материала и подготовкой к публикации на сайте занимался Алексей Кардаш; (3) большие языковые модели не использовались ни при переводе, ни при редактуре текста; (4) конфликт интересов отсутствует.