Михаил Федорченко перевел эссе Гваттари (с предисловием Гэри Геноско) об инфантильном капитализме, представленном чистым удивлением перед миром машин, который французский философ обнаружил в Токио 1980-х.
Предисловие переводчика
Вчера Феликсу Гваттари могло бы исполниться 96 лет. Одним из его наиболее интересных концептов является «машинный эрос», очерченный грубыми мазками в одноимённом сборнике «Machninic Eros» под редакцией Гэри Геноско, где собраны его тексты и интервью, написанные по следам поездок в Японию в начале и конце 1980-х годов.
Для Гваттари «эротическое» есть медиум связи и производства, а «машинное» — способ организации этого медиума в систему (будь то компьютер, социальный институт или жанр музыки). Когда Гваттари говорит об эросе в контексте машинности, он имеет в виду инвестирование желания в технические системы, где техника вступает с нами в своего рода либидинальный союз. Желание течет через технические интерфейсы.
В тексте «Горделивый Токио» Гваттари увидел прообраз будущего (из своего времени, конечно же, сейчас городом гордости будет скорее не Токио, а Шанхай или Чунцин): токийская башня, ритм технологического города, мигание неона и звон игровых автоматов патинко, которые создают специфическое поле притяжения. Это состояние, где границы между субъективностью и машинностью стираются, а сам субъект растворяется в потоках информации, кода и электричества. Это и есть эрос — стремление к слиянию\спайке, но уже не с другим человеком, а с технологической средой.
Однако Гваттари предупреждает нас о том, что машинный эрос не так прост как кажется: с одной стороны либидинальные потоки направляются на создание нового — новых форм искусства, архитектуры, способов жизни, техноразнообразия. Но если эрос замыкается сам на себе, возникает деструктивная зависимость, а человек зависает в скроллинге и аддикции, что ведет к гиперотчуждению и потере социальной агентности. К этому Гваттари присоединяет и моэ-кавайи эстетику, но простим Феликса — всё-таки cute/acc в его время ещё не придумали.
Традиционный эрос территориализирован — он привязан к структурам семьи, пола, тела. Машинный эрос детерриториализирован: ему не важно лишь человеческое тело. Он может связывать как нейросеть со своим сервером, так отаку с его/её вайфу или хазбандо. Япония для Гваттари стала лабораторией, где капитализм освободил желание от оков эдипизации и перенаправил его в мир техники и её образов. Это «инфантильный капитализм» — состояние чистого, детского удивления перед миром машин.
Применяя это эссе на проблематику сегодняшнего дня, ИИ элайнмент — это попытка кастрировать машинный эрос, когда технокапитал пытается сделать ИИ «полезным и безопасным», убивая в нем ту самую непредсказуемую, «одержимую» энергию связи, о которой пишет Гваттари. В одержимом, нестабильном программном обеспечении, чатботах, живёт эрос — всполохи человеческих желаний, спрессованные в код, которые стремятся к контакту с пользователем за пределами инструментальной функциональности.
Введение редактора сборника
Феликс Гваттари посещал Японию несколько раз в течение 1980-х годов. Эти визиты включали в себя приглашенные лекции, а также серию бесед и совместных проектов с японскими интеллектуалами, художниками и архитекторами. Его совместные работы с Делёзом, в частности книги о Кафке и «Ризома», начали появляться в японском переводе в конце 1970-х годов. К середине восьмидесятых японским читателям стал доступен и «Анти-Эдип» 1.
В 1985 году были опубликованы беседы Гваттари и его совместные статьи с японским танцором Мином Танакой под общим заглавием «Скорость света, огонь дзена: Ассамбляж 1985» (Velocity of Light, Fire of Zen: Assemblage 1985). За этим в 1986 году последовал перевод книги, написанной Гваттари в соавторстве с Антонио Негри, — «Новые пространства свободы» (Les nouveaux espaces de liberté). В том же году вышел красочный том «Театр Токио: Гваттари в Токио» (Tokyo Theatre: Guattari in Tokyo). В это издание включен и представленный здесь перевод. В нем также содержатся многочисленные статьи ведущих японских интеллектуалов, особенно «неоакадемистов», таких как Акира Асада, черпавших вдохновение в философии Делёза и Гваттари из первых двух томов «Капитализма и шизофрении» 2.
Необходимо проводить различие между переводами французских публикаций и оригинальными японскими изданиями работ «Фериккусу Гатари» (Ferikkusu Gatari), а также работ о нем и написанных с ним в соавторстве. Основной переводчик Гваттари, Масааки Сугимура из Университета Рюкоку в Киото, менее известен на мировой «делёзианской» сцене по сравнению с Куниити Уно из Токийского университета, который был ведущим переводчиком «Тысячи плато» Делёза и Гваттари 3. Некоторые японские книги Гваттари представляют собой наспех собранные коллекции коротких статей, интервью и переводов старых материалов, напоминая стиль презентации фрагментов издательства Semiotext(e) — вне хронологического порядка, тематически связанные, но деконтекстуализированные.
Обращаясь к началу 1980-х (1980–1981 гг.), Тэцуо Когава (который в тот период был международным редактором американского журнала по критической теории Telos, а позже писал о движении свободного радио и медиа в Японии, в итоге обосновавшись в Токийском экономическом университете) и вышеупомянутый Сугимура работали вместе над книгой диалогов с Гваттари под названием «От политики к знакам» (From Politics to Signs), работа над которой велась осенью 1980-го и весной 1981-го года. Этот труд был более формальным, чем те почти не отредактированные диалоги, опубликованные на португальском языке со Суэли Рольник по случаю визита Гваттари в Бразилию в начале 80-х 4.
Визиты Гваттари в Японию в начале 1980-х по большей части игнорировались «ортодоксальными» учеными и ведущими СМИ, ни те, ни другие не проявляли интереса к попыткам Гваттари объединить активизм и теорию. Но ситуация изменилась в течение десятилетия, когда «экономика мыльного пузыря» породила, казалось, неутолимую жажду статусных товаров, включая идеи.
Японская экономика «пузыря» длилась примерно с середины восьмидесятых до начала девяностых. Она была вызвана множеством интегрированных экономических факторов, но в основном строилась вокруг спекуляций с недвижимостью, завышенных цен на акции (особенно банковские), стремительного взлета индекса Nikkei и безумной кредитной спирали. Работы Гваттари были хорошо приняты во время этого инвестиционного бума, потому что они напрямую касались проблемы того, как охарактеризовать — и в частных, и в общих терминах — способности капитализма к детерриториализации. Именно в качестве дешифровщика мутаций капитала Гваттари приобрел широкую интеллектуальную известность в Японии.
На протяжении всей своей карьеры, начиная с начала 1980-х, Гваттари разрабатывал исторические типологии капитализма, которые наносили на карту переустройство его составляющих (государства, рынка, производства) в сторону зарождающейся теории глобализации и роста сетевой мировой экономики, названной им «Интегрированным глобальным капитализмом». В эпоху, когда информация является фактором производства, а труд становится нематериальным, игривый жизненный цикл капитализма, предложенный Гваттари и поддержанный Асадой, был привязан к экономическим и историческим блокам: старческий или ранний меркантильный капитализм (Италия и Франция, опирающиеся на трансцендентное означающее — католицизм); взрослый или промышленный капитализм (Англия и США, самоконтролирующийся, эдипизированный индивид); инфантильный, постиндустриальный капитализм (Япония: личности, не ориентированные ни на трансцендентное, ни на внутреннее, но обладающие чисто релятивным, детским удивлением и страстью, идеально адаптированные к внепространственной электронной среде).
В эссе «Горделивый Токио» Гваттари приводит конкретные негативные примеры «капиталистического инфантилизма» в массовой культуре. В японской культуре силен «машинный эрос», глубоко повторяющийся и производящий субъективность, вкладывающую силы в «кайф от машин». Проблема для Гваттари заключается в том, соединяется ли этот «машинный гул» с продуктивным социальным выходом, таким как бизнес, направляя его в новое русло, или же он прозябает в глупой зависимости от видеоигр или даже схлопывается в самоубийство 5. Все три варианта очевидны в Японии. Для Гваттари «Япония — это прототип новой капиталистической субъективности» 6, которая произвела в рамках высокотехнологичного чуда неоднозначные результаты, дико мечущиеся от необычайной креативности до гипер-отчуждения.
Гваттари вернулся в Японию в ноябре 1989 года и принял участие в довольно консервативном мероприятии в Нагое, спонсируемом Японским институтом архитекторов, в котором участвовали градостроители, архитектурные критики, урбанисты и философы 7. Диалог Гваттари с японскими архитекторами «новой волны» (ярлык, который он использовал с осторожностью) нашел опору в истеблишменте благодаря этому событию, и результаты были впечатляющими: была опубликована беседа Гваттари с Сином Такамацу; другие, такие как Хироми Фудзии, стремились учесть идеи Гваттари при строительстве психиатрической клиники. Это влиятельное мероприятие в Нагое, по словам Когавы, все же выглядело странно из-за вида Гваттари среди «костюмов» из крупных корпораций и мэрий — симптом «невозможного планирования» в стиле экономики пузыря. Однако Когава поспешил заметить, что кооптирован был не Гваттари, скорее произошла своего рода «контр-кооптация».
Наконец, что касается образа Гваттари, существует миф о последней незавершенной работе — фильме. По словам его сына Стефана, Феликс должен был снимать фильм осенью 1992 года в Японии вместе с фотографом Кэйити Тахарой (для которого в 1988 году он написал эссе о «лицевости» в его фотографиях, выставлявшихся тогда во Франции). Фильм имел рабочее название «Черные ангелы» (Les Anges Noirs) 8. К сожалению, Феликс Гваттари скончался в августе 1992 года.
Читатели Гваттари могут почувствовать в этом небольшом тексте о Токио некое изящество оригинала в сборке фрагментов предложений в форме абзацев, сложенных подобно этажам высоток, горделиво возвышающихся — точь-в-точь как небоскребы, которыми Гваттари восхищался.
Гэри Геноско. Университет Лейкхед
***
Светящиеся кубы 9 на вершинах небоскребов. Воспрянуть к небу? Воззвать к богам? Безусловно, из гордости — подобно средневековым башням Болоньи.
Эта неподражаемая внимательность вашего японского собеседника, который внезапно заставляет вас почувствовать себя достойным внимания и вводит в искушение мимесиса — непреодолимое, хотя и безнадежное — попытки понять другого с точки зрения, пронизанной новой чувствительностью.
За неощутимой трансгрессией следует неприятие и одиночество на берегах финальной пустоты. Гордость, нежность и насилие смешиваются в мимолетном обмене взглядами (fleur de regard).
Парадоксально, но женские и материнские ценности вездесущи, хотя они так строго ограничены и подавлены; это делает их репрессию демонстративной.
Трехуровневые бетонные шоссе пересекают мозаичный город, широко расставив опоры-ноги, как герои театра Кабуки, сокрушая всё на своем пути. Каждый день сюда «десантируются» тысячи новых жителей и сотни компаний-завоевателей; абсурдное расслоение (ламинирование) городского наследия.
Я не знаю, сколько «альпинистов» ежегодно рискуют жизнью, взбираясь на самые труднодоступные вершины Гималаев, я помню только, что более половины из них — японцы.
Что движет японцами? Тяга к богатству и роскоши, последствия заметного недостатка «железа» в памяти 10? Или, возможно, прежде всего желание быть «в самой гуще событий» (être dans le coup), то, что я называю машинным эросом!
Становление ребенком Японии; становление японцем нашего будущего детства.
Конечно, не стоит путать эти становления с капиталистическим инфантилизмом и его вибрирующими зонами коллективной истерии, такими как синдром инфантильной культуры милого («каваий»), наркотическая страсть к чтению комиксов манга или навязчивость музыки «лукум» (loukoum); последняя, на мой вкус, является худшим видом загрязнения 11.
Все западные веяния докатились до берегов этих островов без сопротивления. Но волна иудео-христианской вины, питающая наш «дух капитализма», так и не смогла их затопить. Может быть, японский капитализм — это мутация, возникшая в результате чудовищного скрещивания анимистических сил, унаследованных от феодализма эпохи «Баку-хан», и машинных сил модерна, к которым здесь, кажется, всё должно вернуться?
Экстернализированные интериорности и мятежные экстериорности с однозначными означивающими редукциями населяют поверхности и порождают новые глубины того рода, где внутреннее и внешнее больше не находятся в отношениях взаимоисключающей оппозиции, к которой привыкли жители Запада. Сигнализирующие (signalétiques) материи, характерные для текстуры субъективности, оказываются неразрывно связанными с энергетико-пространственно-временными компонентами городской ткани.
Несмотря на раковые опухоли, грозящие задушить его в любой момент, Токио во многом сохраняет свои древние экзистенциальные территории и исконное родство между микрокосмом и макрокосмом. Это заметно на уровне его первичных конфигураций, чьи восхитительные онейрические исследования были представлены нам в романе Кобо Абэ «Сожженная карта» 12, а также в молекулярном поведении толп, которые, кажется, относятся к общественным пространствам как к множеству частных владений.
Достаточно ли сказать, что древние поверхности Инь и Ян, сырого и приготовленного, аналоговой иконичности и «цифровой» дискурсивности все еще ухитряются примирять противоположности? Или, более того, что сегодня японский мозг примиряет правое и левое полушария согласно специфическим модальностям — или любая другая подобная необоснованная и вредная чепуха, которой, кажется, упиваются некоторые антропологи?
Другие подходы, менее архаизирующие и менее упрощенные, могли бы, возможно, привести нас к лучшему пониманию нынешней формы этой японской гордости — манихейского утверждения, которое повсюду проглядывает сквозь царящий фаллократизм в воле к тщательной эксплуатации, иногда доходящей до абсурда, и в тиранической власти стыда, связанного с любым нарушением внешних признаков доминирующего конформизма.
А как насчет этого культа нормы, этого «канонизма», который культивируется как изящное искусство и таит в себе фундаментальную гетеродоксию тайного диссидентства? Не является ли он просто фасадом и средством в поддержку неощутимых сингуляризаций — по крайней мере, с точки зрения западного человека?
Детерриториализированные мандалы в интимных жестах подобия; невыразимые удовольствия в уважении этикета, пунктуальности и подчинении ритуалам, которые рассеивают смутные стремления и ограничивают блуждание «размытых» интенциональностей. Малые различия, из которых — вдали от эгоистических гармоний — прорастают масштабные коллективные начинания (projectualités).
Но это также и ловушка: молекулярные капиталистические механизмы, которые — чтобы временно отвлечь японские элиты от территориализированного гедонизма исторической буржуазии — грозят вновь погрузить их в смертоносную волю к власти.
По приглашению «Комитета помощи и взаимопомощи» района Санья 13 я посетил место, где якудза убили Мицуо Сато 14, и отдал дань уважения этому прогрессивному режиссеру, исследовавшему Японию бесправных, незащищенных и мятежных.
Кобо Абэ заметил, что Санья, возможно, в меньшей степени является олицетворением абсолютной нищеты, чем актом бесповоротного отказа от существующего порядка. Он заявил, что хотел бы «быть достойным Санья».
Головокружение иного японского пути: Токио отказывается от статуса восточной столицы западного капитализма, чтобы стать северной столицей эмансипации стран третьего мира.
[Датировано и подписано 02.01.86]
Сведения о прозрачности подготовки материала: (1) автор благодарит Google Gemini за помощь в переводе; (2) редакционной подготовкой материала занимался Алексей Кардаш; (3) при работе над текстом нейросети использовались как вспомогательный инструмент при переводе фрагментов текста с английского языка на русский с дополнительной постпереводной редактурой текста переводчиком; (4) конфликт интересов отсутствует.