Михаил Федорченко перевел то, как Эми Айрленд и «перешифрованный» философ Майя Б. Кроник комментируют свою новую книгу «Милый акселерационизм», PC Music и возвращение себе истории будущего.
Акселерационизм — это непростой термин, и он, как правило, вызывает висцеральные, либидинально заряженные реакции. Упомяните его, и вы, скорее всего, столкнётесь либо со снисхождением, либо с заговорщическим энтузиазмом. И это несмотря на то, что акселерационизм — не целостная и самодостаточная теория, а, используя фразу философа Майи Б. Кроник, серия гетерогенных акселерационизмов. С момента популяризации термина в 2010 году, по горячим следам финансового кризиса, мы стали свидетелями появления множества конкурирующих фракций, включая безусловный, гендерный, эффективный, чёрный, левый и правый акселерационизмы. Хотя точки соприкосновения этих направлений мысли варьируются от Маркса и послевоенной кибернетики до паранормального и французской теории после 1968 года, они, как правило, вращаются вокруг центрального термина: будущее. Человечество находится в переломном моменте, со-артикулированном безжалостными детерриториализациями капитализма и его передовыми технологическими разработками. У многих комментаторов ситуация порождает отчаяние — или холодную воинственность.
Кроник c соавторкой Эми Айрленд предлагают совершенно иной подход. Пятнадцать лет глубокого погружения в акселерационистские идеи привели к появлению «Милого акселерационизма» (Cute Accelerationism) — дерзкого и радикально антидисциплинарного трактата, который открывается удивительной позицией: «Милота сделала нас податливыми, пообещав неведомые удовольствия, заманила нас проблесками иного „расплавления“ (meltdown), в котором вместо зловещей исторической сингулярности и апокалипсиса, мягкие пороги постоянно растворяются потоками радостного самозабвения». Для авторов, милота (cuteness) — это не объект, а процесс, и наш разговор, что вполне уместно, стал местом для его воплощения, затрагивая такие его проявления, как демоническая одержимость, PC Music и отношения между ощущением и концептуальной работой.
***
Александр Ядарола: Акселерационизм часто выражает себя через киберготическую эстетику, подходящую для относительно традиционной, маскулинной перспективы — нередко его просторечие скатывается на территорию инцелов/онлайн-воинов. Милота так сильно противоречит этому мрачному образу мыслей — как вы к этому пришли?
Майя Б. Кроник: «Классическая» модель акселерационизма предлагает несколько мачистское, воинственное видение зловещего будущего, где нам всем придётся быть мрачными, твёрдыми и холодными, чтобы встать на сторону интеллекта — со стальными, роботизированными ИИ, которых присылает из будущего Скайнет. Но есть тот самый Reddit/AMA [интервью] 2014 года с [изобретателем Всемирной паутины, HTML и URL] Тимом Бернерсом-Ли, где его спрашивают: «Что было единственной вещью, которая была действительно непредсказуемой, которую вы и представить себе не могли, что она произойдёт благодаря мощи интернета?» Он просто отвечает: «Котята». Я думаю, в этом есть что-то глубокое: мы должны пересмотреть наши модели того, что является истинными предвестниками будущего, мы должны пересмотреть наши модели, чтобы учесть те интенсивные точки в технологической сетевой культуре, которые действительно трансформируют нас и наши отношения с другими, с самими собой и с машинами, с которыми мы взаимодействуем.
Эми Айрленд: На фоне более масштабных культурных войн, примерно в 2017 году началась эта микро-война между безусловными акселерационизмами: «традами» (традиционалистами), правыми акселерационистами, гендерными акселерационистами, всем этим. Частью этого была гонка за то, чтобы быть мрачнее и хардкорнее всех остальных, быть более в духе: «Я могу справиться с реальностью, а ты нет». Способ превзойти кого-то заключался в том, чтобы быть в большем контакте с «Реальностью» с большой буквы.
Но дегуманизирующий вектор в культуре — это больше не «Терминатор» [1984]. Прямо сейчас это «окукливание» (dollification): люди делают пластические операции, чтобы выглядеть как куклы, уроки макияжа, нейл-арт, кошачьи ушки, мини-юбки <…>, DIY-эксперименты с <…>. Всё это относится к совершенно иному представлению о том, что считается футуристической технологией, отличному от культового черепа Терминатора. Будущее не посылает роботов, чтобы выследить и убить нас; оно уже внутри нас, превращает нас в милые объекты, пока мы неумолимо катимся к великому асимптотическому котёнку за пределами истории. Это взрыв целостного «я» в базу данных либидинальных фрагментов, или «моэ-элементов», который вытесняет <…>: это бесконечное преследование смутного состояния «в-самый-раз-ности» (just-rightness), присущего милоте — наряду с временными искажениями, свойственными всем этим вещам.
МБК: Мы постепенно начинаем воспринимать даже самих себя через фильтры, алгоритмы и двухмерное пространство, через которое мы относимся к остальному миру. Все качества, которые с этим связаны — плоскостность, пластичность, виральность — находят острую точку приложения в культуре милоты…
Э. Айрленд: …плоскостность как вымывание внутренности, пока не останется ничего, кроме поверхности… великой эфемерной кожи. Её петля обратной связи проходит через визуальность, плоскостность и двухмерность и распространяется через интернет и другие медиа на тактильный, трёхмерный, воплощённый, материальный мир, а затем обратно к плоскостности. У неё позитивные отношения с дискурсивностью, с медиацией, с образами, с производством образов. Для милого реальность имманентна вымыслу.
Акселерационизм не просто предлагает теорию истории, которая заканчивается сингулярностью Рэя Курцвейла или каким-то подобным дерьмом. С философской точки зрения, идея в том, что что-то меняет человеческую культуру. Оно делает это в согласии с историческим возникновением капитализма, но у него есть такая структура, при которой происходящее можно понять только апостериори. Человеческая культура анастрофически направляется к сборке будущего. Речь не о том, что мы, люди, навязываем свою волю истории. Человеческий субъект должен быть открыт для направления сил, исходящих из этого будущего, которое собирает само себя через человеческую культуру.
МБК: В первой главе нашей книги мы попытались дать самые сжатые, ёмкие формулировки того, что, по нашему мнению, представляет собой акселерационизм. Одна из них: «подчиниться будущему достаточно рано, чтобы сыграть роль в том, чтобы сделать возвращение назад невозможным». Именно эта либидинальная инвестиция в будущее и ускоряет наступление будущего, в парадоксальном контуре, который постоянно сам себя скремблирует и производит интенсивность. Сделать эту инвестицию, броситься в будущее таким образом, чтобы оказаться в его власти, предполагает как определённую пассивность, так и безрассудное, но решительное усилие по отказу от идентичности и стабильности.
Надеюсь, когда мы представляем это людям — «вот философское изложение основной динамики того, что такое акселерационизм… и это в точности то же самое, что влюбиться или быть милым» — мы вставляем палки в колёса всем этим дурацким идеям об акселерационизме: что он связан с тем, чтобы сделать всё хуже, или уничтожить человечество, или приблизить великую сингулярность, или что-то ещё. Именно акселерационизмы во множественном числе на самом деле интересны; какой тип вы строите, зависит лишь от того, где, по-вашему, находятся точки входа будущего.
А. Ядарола: В книге читатель может различить каждый из ваших независимых голосов, а также их синтез. Вдобавок ко всему, «Милый акселерационизм» — это ещё и история любви. Можете ли вы помочь мне понять, что породило эту многоголосицу (polyvocality) текста?
МБК: Это не риторический приём, когда мы говорим вначале, что «Милый акселерационизм» пришёл за нами и «оседлал нас», как говорят о божествах вуду. Мы прошли через процесс, который полностью изменил наши жизни, в котором мы научились уступать и ставить под угрозу наши идентичности и всё, что мы знали. Книга возникла из попытки описать этот процесс и объяснить самим себе: что произошло? Только позже мы начали смотреть на более широкую культуру милоты и связывать эти две вещи — думать, что, возможно, мы могли бы сказать что-то об этом более широком наборе процессов, которые, кажется, всё больше формируют мир в целом.
Для меня во многом это была также попытка описать вещи, которые я переживала в плане <…>. Мне нужно было найти философский способ говорить об этом с самим собой, который бы меня удовлетворял, потому что я не находила ранее существовавшие модели разговора об этом адекватными. Я обнаружила, что все они содержали какой-то скрытый моралистический или идентентарный посыл, тогда как я хотела говорить о странном, обескураживающем испытании, которое включало в себя много радости. <…> исследование — это сенсорный опыт, связанный с прохождением трансформаций и изменением ощущения собственного тела, и я хотел посмотреть, что произойдёт, если я возьму эйфорию за отправную точку для размышлений об этом.
Э. Айрленд: Когда ты влюбляешься в кого-то, ты становишься милым, глупым и взволнованным. Но это также своего рода демоническая вещь: она застаёт тебя врасплох и просто случается с тобой — у тебя нет над этим контроля. Это также довольно неудобно. Потому что, если ты пойдёшь на это, это полностью разрушит твою жизнь. Собираешься ли ты посвятить себя этому или подавить это? Собираешься ли ты поддаться милоте или будешь сдерживаться и, возможно, будешь несчастным?
<…>. Майя жила в поле, я жила в палатке на заднем дворе дома, где мой брат снимал жильё с другими. У нас обоих не было денег. Нам предстоял долгий путь, чтобы снова вскарабкаться по лестнице к какой-либо стабильности. Затем случилась пандемия, и мы застряли на противоположных концах света. Так что было это интенсивное чувство, что нас лишила почвы сила, внезапно пришедшая из ниоткуда, и у нас не было другого выбора, кроме как либо утвердить её, либо отрицать.
А. Ядарола: Эми, вы упомянули джангл 90-х как ключевое влияние для группы исследования кибернетической культуры (Cybernetic Culture Research Unit). [CCRU был чрезвычайно влиятельным исследовательским коллективом, в который входили Кроник, Марк Фишер, Сэди Плант, Ник Ланд, Кодво Эшун и другие]. Слушать 4hero, Kemistry & Storm и A Guy Called Gerald — значит слышать мир наизнанку. Это бросает новый свет на основные механики ощущения, техники и познания. «Милый акселерационизм» часто опирается на влияние современной электронной музыки и поп-музыки. Есть отсылки к PC Music, найткору и многому другому.
МБК: Возвращаясь к тому моменту в Уорике (Warwick), существовала идея, что звук — это особенно пластичная форма, в которой часто можно уловить проблески таких операций, как детерриториализация и декодирование. Можно получить сенсорный опыт сбоев и дезориентаций, которые ожидают нас в будущем. В 90-х казалось, что это слишком быстро, чтобы успевать мысленно, когда ты не мог сказать, слушаешь ли ты людей или машины, музыку, которая производила странные операции со временем. Пластичная машинная сила абстрагировать и манипулировать звуком всегда имела определённое родство с теорией. В настоящей концептуальной работе вы пытаетесь взять предопределённые координаты мышления и сломать их или извратить, спуститься на более низкий материальный уровень, где вы можете производить новые конфигурации, которые не имели бы смысла в рамках стандартных грамматик мысли.
В течение всех лет, что я руковожу Urbanomic, мы много сотрудничали с продюсерами и саунд-артистами. Существуют различные интересные сочленения между философией, звуком и музыкой, и в частности то, что Стив Гудман называет «гипердаб-континуумом» (hyperdub continuum), — родословная музыки, которая проходит через даб, хип-хоп, рейв, джангл, а теперь и футворк и джук, — родословная, которая очень часто была связана с преднамеренным отождествлением с чуждым, машинным или нечеловеческим. Часто бывало так, что люди, которые делают эту музыку, постоянно раздвигают границы человеческого, помещая вас в такое место, где вы больше не можете понимать себя как традиционного человеческого субъекта.
Когда я открыла для себя SOPHIE и PC Music и начала слушать, что они делают, я увидела, как они выводят на другой уровень и в другом направлении невероятную способность цифровых технологий пластифицировать, «орезинивать», разрывать звук на части и реконфигурировать его новыми способами. Это не было тёмным, жёстким или неистово машинным. Это было упруго, чрезвычайно ярко, часто довольно глупым образом, и гораздо больше использовало голос — высокие голоса, «булькающие» звуки, яркость FM-синтеза и блестящую поверхностность поп-музыки. Я подумала: «Окей, в этой музыке есть что-то, что ещё не полностью раскрылось, и с чем мы пока не можем до конца примириться». В данном случае это было мило.
Я чувствую, что нельзя «достоверно» представить ощущение в письме, но есть какая-то дисциплина в его трансмутации в концепты: попытаться позволить концептам возникнуть из ощущений, а не применять концепты к ним. Если вы верите, как я, что «капиталистическая культура» действительно производит новые типы ощущений, то важно позволить им говорить через концептуальную работу, потому что слишком легко просто применить категории, которые у нас уже есть, и уплощить их. Вот почему так важно понимание капитализма Делёзом и Гваттари: амбивалентность лежит в его основе. Капитализм действительно высвобождает потенциально освобождающую новизну, он освобождает материю от предсуществующих кодов и позволяет ей вступать в новые конфигурации, равно как и замыкает всё в новые закодированные формы. Это глубоко связано с основной философской позицией Делёза: концепты не предшествуют ощущению, потому что различие (difference) возникает из столкновений с ощущением. Это открывает пространство для размышлений об «эстетической новизне» как о чём-то ином, нежели просто «ещё больше капиталистического барахла, которое на самом деле то же самое». Из малых ощущений развиваются великие становления (becomings). Каждый по-своему, артисты на PC Music, очевидно, были вовлечены в этот вид экстремального инжиниринга аффекта и погони за ощущением. Они брали тропы из поп-музыки, фокусировались на них, усиливали их, делали их более острыми. Это имеет прямое отношение к концепции милоты, которая всегда, уже чрезмерна. Милота всегда слишком милая. Это всегда так мило, что хоть умри.
***
«Милый акселерационизм» (Cute Accelerationism, 2024) опубликован издательством Urbanomic.
Майя Б. Кроник — руководитель отдела исследований и разработок в издательстве Urbanomic, где они были соредактором хрестоматии #ACCELERATE, среди многих других влиятельных текстов; они также были связаны с чрезвычайно влиятельным Отделом исследования кибернетической культуры (CCRU) в Уорике в 90-е годы.
Эми Айрленд — член коллектива Laboria Cuboniks, стоящего за «Ксенофеминистским манифестом: Политика отчуждения», а также соредактор сборника 2016 года «Эстетика после конечности» (Aesthetics After Finitude). В Spike #70 – Web3 она писала об отношениях крипто-сферы с патриархатом.
Александр Ядарола живёт в Нью-Йорке. Его работы публиковались в таких изданиях, как BOMB, Rhizome и 032c.
Сведения о прозрачности подготовки материала: (1) автор благодарит Google Gemini за помощь в переводе; (2) редакционной подготовкой материала занимался Алексей Кардаш; (3) при работе над текстом нейросети использовались как вспомогательный инструмент при переводе фрагментов текста с английского языка на русский с дополнительной постпереводной редактурой текста переводчиком; (4) конфликт интересов отсутствует.