Алексей Соловьёв, опираясь на беседу с психоаналитиком Марией Ритой Кель, исследует, как индустрия счастья и культ достижений превращают ресентимент в базовый эмоциональный режим современного человека.
Когда я читал книгу психоаналитика Марии Риты Кель «Время и собака» [Кель 2026], а затем, вдохновившись ею, написал статью о когнитивном капитализме и невротизации субъекта в его реалиях, то не мог представить, что спустя несколько лет буду брать интервью у автора и говорить с ней о её второй книге «Ресентимент». Однако это случилось. Эта статья сочетает опыт моего прочтения текстов Марии Риты Кель в русле моего исследования рыночной идеологии и её влияния на внутреннюю жизнь современного человека, а также комментарии бразильского психоаналитика по заданным мною вопросам. Фактически, это совместный текст, потому как без её идей и комментариев он был бы иным или его не было бы вовсе.
Ресентимент сопровождает человека на разных культурно-исторических этапах. В современных реалиях можно обнаружить его в левой повестке и нарративах угнетенных, но также можно наблюдать и в правом популизме; следы ресентимента обнаруживают себя в популярных нынче нарративах травмы и жертвы, но также в опыте разочарований современных достигаторов. В этой статье я рассмотрю ту форму ресентимента, которая стала основой рыночной идеологии, укрепляющей производство субъективности человека в модальности «предпринимателя самого себя» в условиях так называемого капитализма возможностей. Неочевидная форма дефицитарности, укрытая за всяким призывом к полной непрерывного самопринуждения к жизни на пределе ради самореализации, с неизбежным участием в конкурентной борьбе с малым количеством везунчиков при неизбежно большом числе проигравших. Форма субъективации, предлагаемая инвестору человеческого капитала, разворачивается в модальности потребителя возможностей. Ему предписано вновь и вновь смотреть в воображаемое будущее с надеждой схватить удачу за хвост и стать победителем в очередном забеге за успехом и благосостоянием. Именно в этой игре воображения, укреплении императива «ты можешь» и категорической недоступности реального капитала возникает благодатная почва для буйного цветения ресентиментальных настроений в самых разных слоях современного общества.
Феноменология ресентиментального субъекта
В то время как всякая преимущественная мораль произрастает из торжествующего самоутверждения, мораль рабов с самого начала говорит Нет ,,внешнему», «иному», ,,несобственному»: это Нет и оказывается ее творческим деянием…
Ф. Ницше. К генеалогии морали
Ницшеанская интуиция о ресентименте как источнике нравственной ориентации особого толка была подхвачена Максом Шелером. В своей работе «Ресентимент в структуре моралей» он развернул феноменологическую реконструкцию внутреннего мира заряженного ресентиментом субъекта без нужды в обязательной привязке к иудео-христианской религиозности. Ницшеанский уберменш торжествует по ту сторону человеческого, слишком человеческого, утверждая свой ценностный суверенитет волевым решением действовать от первого лица. Напротив, как отмечает Шелер, в психическом пространстве, заряженного ресентиментом субъекта, происходит бессознательная фальсификация ценностей, в которой вместо творческого конституирования «Я» возникает фиксация на реакции на внешнее и другого. Эта специфическая форма реагирования сопровождается бессильной яростью и тем, что Ницше назвал «нечистой совестью».
У Шелера рассуждения о феноменологии ресентимента разворачиваются в регистре осмысления аффектов, формирующих ядро внутреннего мира. Ощущение себя вырастает здесь на почве характерного застревания в центральном импульсе – жажде мести и вместе с тем невозможности её осуществления. Шелеровская интуиция в том, что ресентиментальный субъект живёт, будучи поглощаем блуждающей во тьме души затаенной и независимой от активности «Я» злобы, укрепляемой интенциями ненависти или иных враждебных эмоций [Шелер 1999, с. 10]. Оценивающий другого взгляд в пиковых формах производит категорическое желание уничтожения самого объекта скрытой ненависти, утверждая отрицание самого факта экзистенциального существования. Невыносимость присутствия обусловлена комбинацией сложных чувств, где есть место стыду, зависти и бессильной ярости. В нём не просто сочетаются бессилие с мстительностью как глубинной чертой характера, но и создаются устойчивые формы протекания переживаний, в которых именно жажда отмщения доставляет самое высокое наслаждение.
Мария Рита Кель
Тот, кто испытывает ресентимент, интерпретирует нехватку как ущерб, ответственность за который всегда лежит на ком-то другом, к кому он настойчиво обращает целый ряд жалоб и обвинений. Мне не кажется, что настойчивое повторение ресентиментной жалобы имеет компульсивную или неконтролируемую природу, как, например, ревность с характерным для нее компонентом преследования, которого субъект не может избежать. Такая жалоба не является спонтанной, как гнев или радость, или неназываемой, как тревога. Хотя повторяющиеся жалобы ресентимента не ускользают от бессознательной детерминации, они обслуживают, прежде всего, защитные механизмы «Я». Это означает, что в процессе анализа ресентиментные жалобы работают против свободной ассоциации и, прежде всего, препятствуют субъективной вовлеченности анализанта. Тот, кто испытывает ресентимент, признает свои страдания, но всю ответственность за них возлагает на другого – более могущественного, чем он сам, предполагаемого виновника зла, жертвой которого он стал.
В психоаналитической интерпретации глубже раскрывается феноменологическая архитектура опыта, потому что многое из того, что разворачивается во внутренней жизни человека, подверженного ресентименту, укрыто от сознания самого субъекта. Упомянутая Шелером бессознательная фальсификация ценностей обнаруживает глубокую убежденность в том, что мир устроен так, что виноваты другие, а любой психический дефицит – результат действия внешних злых сил. Фактически, логика оккупации ресентиментом самого производства субъективности оказывается близкой траекториям развития личности, отражаемым клинической картиной дефицитарного нарциссизма.
Важно раскрыть симптоматику дефицитарного нарциссизма, которая отражает жизнь с глубоким ощущением катастрофической нехватки. Грандиозный нарцисс, более известный по позиционированию себя как «императора вселенной», живет с ощущением всемогущества и сильно завышенной самооценкой, а вот во внутреннем самоощущении дефицитарного нарцисса все ровным счетом наоборот. Хрупкая самооценка постоянно рискует скатиться до нуля с ощущением никчемности и внутренней пустоты. Для него характерны: особая чувствительность к неудачам и критике; ускользающее ощущение самоценности; избыточный стыд и зависть к успехам других; сильнейшая потребность во внешнем одобрении и страх отвержения; ресентиментальная реакция на чужой успех и достижения, выраженная в пассивной агрессии, негодовании и неумении радоваться достижениям других; особая форма депрессии, которая может быть кульминацией нарастающей самостигматизации и той специфической войны с самим собой, в которой находится уничтожающий себя в процессе ежедневного самоугнетения испепеляющей самокритикой индивид. Известная психоаналитик Нэнси МакВильямс, рассуждая о том, как формируется нарциссическое мироощущение, в одном из видеоинтервью приводит пример «недостаточной хорошести» в контексте воспитания ребенка нарциссическими родителями, для которых даже оценка пять всегда могла бы быть пятеркой с плюсом. Так изнутри формируется постоянная работа на внешнее подтверждение ради обретения собственной ценности, и в случае провала субъект достижений оказывается в пространстве нарциссической депрессии, потерпев жизненную неудачу и ощущая это как приговор для последующего непрерывного самоистязания.
Мария Рита Кель
Возможно, матрица всех модальностей ресентимента задается еще до того, как ребенок обнаруживает, что, завладев образом того, кем он «мог бы быть», он теряет способность быть им. Невозможность забыть обиду, о которой пишет Ницше, привязанность субъекта ресентимента к идеальному прошлому, воображаемая уверенность, что он вправе вернуть оставленное позади, – все это говорит о том, что в основе ресентиментного страдания лежит ностальгия по тому времени, когда, по мнению субъекта, он находился в единстве с собственным образом, и питается открывающейся с того момента возможностью одновременно узнать себя в другом, подобном себе, и отказаться от узнавания себя за счет этого другого.
Другой всегда является причиной нехватки и препятствием для реализации своего права на привилегии, которые всегда якобы незаслуженно утрачены. Наряду с жаждой мщения, вторым важным аффектом, формирующим ресентиментальное «Я», становится чувство зависти. Это не позитивная зависть, подвигающая человека ставить новые цели и двигаться к их достижению, двигаясь в русле реализации персональных потребностей и желаний. Это другой тип аффекта, при котором бессильная зависть достигает такой глубины переживания, что трансформируется в экзистенциальную зависть по отношению к другому. В этой форме зависти реализуется, например, дискурс «вины белого человека», суть которого можно свести к ресентиментальному выражению «бессильного гнева»: ты угнетаешь меня самим фактом своего белого существования! Отсюда опыт представления своего существования в статусе жертвы обстоятельств и того глубокого фатализма, который неизбежно сопровождает депрессивное самоощущение человека, лишающего себя самой возможности привнести в свою жизнь хоть какие-то изменения. В этом опыте пассивной жертвенности разворачивается специфическая форма страдания в регистре жертвенной ранимости, некогда удачно описанная Достоевским в романе «Братья Карамазовы»:
Ведь обидеться иногда очень приятно, не так ли? И ведь знает человек, что никто не обидел его, а что он сам себе обиду навыдумал и налгал для красы, сам преувеличил, чтобы картину создать, к слову привязался и из горошинки сделал гору, – знает сам это, а все-таки самый первый обижается, обижается до приятности, до ощущения большего удовольствия, а тем самым доходит и до вражды истинной…
Ресентиментальный субъект находится в состоянии перманентной обиды и занимает позицию человека, которому непрерывно наносится моральный ущерб. Проваливаясь в ощущение глубокой травмированности самой культурной средой и другими, оказывается понятным статус человека обиженного на саму жизнь в её невыносимой несправедливости. Прячась с головой под тяжёлым одеялом невыносимых душевных страданий, субъект ресентимента совмещает жалобу с обвинением, не собираясь разрывать этот порочный круг. Внутренний конфликт разворачивается на границе между желанием мщения и глубокой неспособностью к действию. Разъедаемый ядом ресентимента субъект сгорает изнутри в пламени интенсивных переживаний без всякой возможности их переплавить в конструктивном ключе. Это сложная игра воображения и бурления аффектов, в которых субъект вновь и вновь изнурён диким напряжением так устроенной внутренней жизни…
Мария Рита Кель
Стремление субъекта ресентимента победить в игре, не вступая в нее, можно проиллюстрировать словами из первой главы «Сумерек идолов» Ницше, философа ресентимента: Как? вы выбрали добродетель и возвышенные чувства, а вместе с тем коситесь на барыши людей бесцеремонных? – Но, выбрав добродетель, отказываются этим от «барышей»…
Капитализм (равных) возможностей?
У Шелера есть замечание о том, что сама либеральная демократия в западных обществах создаёт благодатную почву для буйного цветения ресентимента. Его мысль:
Максимально сильный заряд ресентимента должен быть в таком обществе, где, как у нас, почти равные политические права и соответственно формальное, публично признанное социальное равноправие соседствуют с огромными различиями в фактической власти, в фактическом имущественном положении и в фактическом уровне образования, т. е. в таком обществе, где каждый имеет «право» сравнивать себя с каждым и «не может сравниться реально»… [Шелер 1999, с. 34].
Мария Рита Кель в нашей беседе категорически не согласна с шелеровской позицией и утверждает, что «предпосылка равенства не гарантирует равенства, а с другой [стороны] – стремление к нему способно свернуть горы! И речь идёт не об абсолютном равенстве, а о равенстве условий. Важно то, что у всех должны быть одинаковые условия для того, чтобы попытаться достичь желаемого – а это не значит, что все добьются успеха…».
Джон Ролз в своей теории справедливости утверждает в качестве базовых принципов эгалитарного либерализма равные свободы и равные возможности. Он настаивает, что люди с одинаковыми способностями и мотивацией должны иметь равные шансы на успех, независимо от их социального происхождения или стартового богатства. Однако речь идёт о разных языковых играх и разных способах употребления самого понятия возможность. Прояснение этого принципиального различия поможет увидеть корень усиления ресентиментальных настроений в обществах, где якобы всем и каждому предоставлены равные условия для самореализации.
Капитализм возможностей в условиях развитых и номинально демократических обществах поддерживает и даже усиливает номинальное равенство возможностей, но делает это не столько в сфере реальных экономических или социально-политических прав, а в сфере фантазии вокруг соблазнения индивида движением по скользкой тропе нарциссического всемогущества. Негласно обещано, что каждый усердный и стремящийся предприниматель самого себя обязательно достигнет успеха, если будет вновь и вновь рисковать, повышая раз за разом толерантность к риску. Но в такой ментальной установке, укрепляемой в качестве категорического императива рыночного общества, игнорируется базовая неспособность к риску, то есть отсутствие реального капитала и других атрибутов успешной реализации в условиях жесточайшей рыночной конкуренции. Повышающий толерантность к риску прекарий-должник, берущий очередной кредит для того, чтобы закрыть предыдущий – не просто гротеск нерационального распределения личных финансов, но способ увидеть, как принуждение быть инвестором человеческого капитала в условиях неспособности к риску оборачивается для большинства членов общества равных возможностей глубоким разочарованием, усилением долгов и нарастанием той формы бессильной ярости, что служит благодатной почвой для распространения ресентимента в качестве укрепляемого в социуме эмоционального режима.
Разворачивается организация опыта, в котором всем открыты любые двери для самореализации, но на поверку сама броуновская хаотичность рынка исключает поступательное движение к амбициозным целям с высокой вероятностью их достижения. Культурная среда капитализма возможностей – издёвка над картиной мира, в которой равноправие и справедливое распределение ресурсов даёт надёжный опыт для стабильной самоидентификации с позитивными ценностями. Важно, что ресентимент становится реальным уравнителем людей самых разных слоёв и классов общества, а не является уделом низшего класса, лишенного социально-экономических привилегий
Фактура повседневного опыта тесно связана с социальным конструированием повседневной жизни, где общество производит тактики и стратегии субъективации, а также способы мыслить, действовать и жить. Феноменология коллективного переживания времени в рыночных условиях разворачивается вокруг представлений об антропологической модели «человека-инвестора». Рынок, построенный на спекулятивной динамике обращения с человеческим капиталом с полной приватизацией рисков и издержек задаёт, конкурирующую модель поведения, внутри которой разрастается репертуар стилей жизни, основанных на ресентиментальной оценке другого. Возникает специфическая форма прекарной темпоральности, где субъект вынужден жить в зазоре между всегда недостаточным настоящим и воображаемым будущим. Будущее представляется в развилке – надежды на большие достижения и тревоги в отношении череды фрустраций и возможных неудач. Это внутреннее напряжение ожидания лишает субъекта той формы актуализации, усиливая риск оказаться на обочине жизни с ощущением глубокой несправедливости происходящего. Прекарная неустойчивость в экзистенциальном статусе, лишенном ясных ценностно-смысловых ориентиров, сочетается с переизбытком образов возможного будущего, утопических нарративов и нагромождением спектаклей, иллюстрирующих чей-то успех, попадание в тренд или создание той формы жизни, которая якобы оказалась максимально отражающей его/ее интересы, увлечения и ценности.
Суть капитализма возможностей коренится в понимании экономических реалий как пространства спекуляций по аналогии с устройством современных финансовых рынков или криптобирж. Недавно попалась пара видеороликов, в одном из которых юноша рассказывал о перекупке часов для последующей перепродажи их китайским туристам в Испании, не пожелавших отстоять очередь в магазин, а в другом ролике дама восхищалась смекалкой владельца маленького кафе, креативно использовавшего дейтинг-приложение для организации потока клиенток, поверивших, что они реально встретят партнера мечты в том самом кафе. Капитализм возможностей укрепляет спекулятивную динамику движения капитала. Спекулятивность здесь рассматривается не как патология или отклонение от «реальной» экономики с производством и потреблением, но, напротив, как центральный организующий принцип рыночного управления, задающий способы идентификации и самой жизни в нынешних реалиях. Спекулятивность создаёт взаимное напряжение внутри конкурентной среды, где ожидание и сами «возможности» вплетены в иррациональные социальные взаимодействия с опорой на крайне туманные перспективы. Нынешнее повсеместное внедрение ИИ-инструментов наглядно иллюстрирует массовый тренд без ясного понимания того, как именно всё это приведет к реализации насущных бизнес-задач и кто в итоге окажется в выигрыше (кроме основных бенефециаров раздуваемого нейропузыря). В итоге, комбинация повсеместного повышения толерантности к риску, спекулятивная динамика рыночных процессов и поведения акторов производят игру фантазий, вытесняющих институциональное закрепление реальных свобод и возможностей, оставляя пространство для FOMO-тревоги и нарастания ресентимента…
Разочарованный потребитель иллюзий
Ресентимент расцветает там, где современный индивид пытается воплотить a priori невоплощаемое. Мнимый репертуар проектирования будущих достижений расположен в плоскости фантастического (а порой откровенно бредового в клиническом смысле) представления о том, как обстоят дела и как можно стать кем-то в этих реалиях. Субъективность, производимая, согласно Ричарду Сеннету, рыночной средой в модальности потребителя возможностей (consumer of potency), оказывается полна противоречий. Траектории самоинтерпретации с опорой на специфическую оценку уже втянутых в конкурентную борьбу других и спекулятивные характер предлагаемых средств для достижения желаемого оборачиваются накоплением неудач и разочарований. Фрустрированный от множества тщетных попыток достичь желанного результата инвестор самого себя подвергается газлайтингу со стороны общества достижений с одной стороны, и самостигматизации с позиции идеального образа себя, вера в реализацию которого починяет жизнь логике вновь и вновь действий, направленных на раскрытие внутреннего потенциала и самоуверения в том, что жизнь неизбежно должна стать успешным и прибыльным бизнес-проектом.
Ориентируясь на перфомансы других в социальных сетях и сравнивая свою жизнь с увиденным, индивид игнорирует радикальное несоответствие девушки, гуляющей с рюкзаком из бересты в эстетике cottage core реальному положению дел в деревенской глуши, так же как увидевший фильм «Идеальные дни» начинает романтизировать жизнь токийского мойщика общественных туалетов. Превращение жизни в перфоманс оказывается не столько частным увлечением склонных к демонстративности людей, сколько принуждением к реализации гидеборовской идеи «общества спектакля» в тотальную эстетическую конкуренцию, где существование может стать подчинённым чередованию надежд на создание «залетевшего рилса» и бессильного гнева от потраченных зря на эту авантюру ресурсов. В связи с этой гнетущей разочарованностью от растущего пула неудач и провалов разворачивается специфический фон внутренней жизни, где субъект застревает в амбивалентности принятия бессилия и растущего негодования.
Мария Рита Кель
Ресентимент – это покорный бунт. Раскрывающееся в нем лучше бы так: разочарование в амбициях сигнализирует о принятии.
Ги Дебор, описывая капиталистическую реальность как нагромождение спектаклей и человека в роли зрителя, констатировал появление потребителя иллюзий, которым неизбежно становится потребитель возможностей, жизнь которого вплетена в рыночную спекулятивную динамику. Само производство субъективности потребителя возможностей оказывается источником ресентимента. Обещанные красивой картинкой многочисленных спектаклей каждому устремившемуся к мечте ценностные ориентиры порабощают индивидуальное воображение нереалистичными ожиданиями. Несуществующая жизнь взявших в аренду ламборгини для ярких фото в Дубаи ушлых инфобизнесменов создаёт нереалистичные сценарии возможного обогащения для наивных обывателей, поверивших в мечту. Соблазняющие перфомансы вкупе с мотивационными слоганами «ты можешь всё» и «просто сделай это» усиливают разрыв между реальным положением дел, где большая часть общества объективно не имеет доступа к реальному капиталу и вытекающим из этого привилегиям, и страданием отлучённого от него большинства, пребывающего в когнитивном диссонансе от того, что обещанные возможности для инвестиций человеческого капитала оборачиваются статусом прекария-должника, утопающего в зыбучих песках накапливающихся кредитов. Исследователь неолиберальной субъективности Сильвио Лоруссо вводит понятие entreprecariat [Lorusso 2026], фиксирующее диалектику прекария-должника и предпринимателя самого себя в опыте потребителя возможностей, очарованном спектаклем. Пожелавшие не работать на дядю горе-селлеры на отечественных маркетплейсах всё меньше отличаются от некогда вложившихся наивных инвесторов МММ или проигравшихся лудоманов, поставивших на карту все имеющиеся активы в угоду деструктивной зависимости.
Мария Рита Кель
Истоки ресентимента кроются именно в отделенности субъектов от их способности действовать. В этом свете разочарование от неисполнения обещаний не располагает к действию; оно порождает армию пассивных плакальщиков, готовых (вновь) присоединиться к наихудшим консерваторам в своей горькой и бесплодной реакции, отягощенной желанием отомстить.
В этом контексте вполне понятна нарастающая популярность нарративов травмы и виктимизации как опыта сублимации причины суровой реальности капитализма возможностей. Усталость от гонки достижений и опыт обиды от неоправданных ожиданий находят убежище в различных формах ранимости, чувствительности и уязвлённости тех или иных угнетенных сообществ и частных лиц, переживающих опыт неудачи на фоне растущего социального ресентимента. Жизнь в условиях навязчивого безудержного оптимизма и пестования меритократического культа личных достижений без меры оказывается пространством стигматизации всякой неудачи или провала. В этом опыте субъект, вновь пытающийся реализовать скрытый потенциал и переживающий тщетность попыток соответствовать перфекционистским социальным стандартам оказывается в опыте провала проекта самореализации, что по сути приравнивается к краху всего существования.
На утро после потери (иллюзий)
Ресентимент оказывается теневой стороной индустрии счастья и непрерывного потока реинвестиций человеческого капитала ради выгоды и новых достижений. В потоке позитивных сценариев для возможной реализации целей и планов теряется значимость и сам опыт неудачи или потери. Обиженный неудачник зажат между молотом и наковальней социальной стигмы и собственной самокритики. Общество, превозносящее культ финансового успеха и позитивной мотивации, живущее в режиме непрерывных инноваций, обнуляет всякую ценность потери. Проживание утраты оказывается подпольным занятием тех, кто не справился, происходя наедине с близкими или в кабинете психотерапевта.
Психоаналитик Джош Коэн усматривает в опыте принятия «внутреннего неудачника» исцеляющую практику, позволяющую конвертировать нарастающую обиду как аутоагрессию в проживание потери [Cohen 2021]. Бегство от поражения, принятое в обществе, сделавшем ставку на конкурентную борьбу и гонку достижений, снова и снова подбрасывает дров в огонь разгорающегося ресентимента, где множество людей возмущены и обижены, не в состоянии пережить опыт фрустрации и очередное поражение. Но вместо того, чтобы бежать от поражения, Коэн предлагает увидеть в нем богатый эмоциональный ресурс, который делает нас по-настоящему людьми.
Перестав бороться с фактом своего поражения, субъект, живший в логике непрерывной самооптимизации, приходит к парадоксальному осознанию ценности неудачи, освобождающему от иерархий успеха и унижения. Это не простое принятие бессилия и поза выученной беспомощности разочарованного достигатора. Напротив, потребитель возможностей больше не подвержен магическим чарам спектакля, он возвращает себе право быть субъектом собственного желания. Тирания культа личных достижений и его оборотная сторона в тревожном статусе субъекта нехватки перестают иметь влияние на того, кто действует по ту сторону логики успеха или неудачи. Ресентимент – детище отравленной обидой и непрожитым разочарованием памяти, поставляющей призраки неполученных привилегий или нереализованных амбиций в качестве перегородки между проживанием настоящего и проектированием будущего как на частном, так и на политическом уровне.
Мария Рита Кель
Чтобы не питать ресентимент, работа памяти должна быть способна писать историю в том смысле, в каком ее понимал Мишель Фуко: историю как место стирания памяти, способное вызывать воспоминание/признание вопреки непроизвольному вспоминанию. Чтобы объяснить разницу между этими двумя видами памяти, психоаналитик Ренато Мезан придумал глагол inquecer вместо esquecer. Inquecer описывает включение прошлого в живое символическое переплетение настоящего; это единственная здоровая альтернатива (с точки зрения психоанализа), позволяющая избежать поляризации между «злоупотреблением памятью» и призраками подавленного бессознательного. Единственная альтернатива, которая может освободить субъекта от вредной, непроизвольной и повторяющейся памяти, мешающей наслаждаться настоящим и загрязняющей все проекты другого будущего.
Разочарованный предприниматель самого себя, не ставший супергероем-достигатором проживает крах той формы субъективации, которая была выстроена на зыбкой почве потребления иллюзий, выданных за реальные возможности превращения жизни в успешное бизнес-предприятие. Горькое осознание утраты фальшивых ценностных ориентиров, ранивших психику бредовыми фантазиями и обжигающими чужими перфомансами, может стать лекарством и путём к исцелению для возвращения себе права желать жить иначе, и отвоёвывать право вырваться из сетей рыночной идеологии.
В финале нашей беседы с Марией Ритой Кель я спрашиваю, как именно психоанализ может помочь современному человеку вырваться из лап ресентиментальной обиды и той формы бессильной ярости, что заставляет утопать в наслаждении внутренним страданием, не пытаясь преодолеть его, и в чём сила психоаналитического мышления по отношению к многочисленным инструментам на рынке услуг самопомощи.
Мария Рита Кель
Послушайте, психоанализ не является устаревшей формой сегодняшних терапий «самопомощи». Мы не говорим людям, что они должны делать, чтобы справиться с ситуацией – просто потому, что мы тоже этого не знаем. Наша работа носит исследовательский характер: мы помогаем человеку раскрыть причины его страданий и, исходя из этого, разобраться в том, что для страдающего кажется непостижимым. Понимая, каким образом и по каким путям этот человек вступил на путь страданий, аналитик может помочь ему исследовать, какими ресурсами он обладает, чтобы справиться с этим страданием, и после некоторого времени перестать страдать от него. Не то чтобы они перестанут страдать навсегда – жизнь всегда будет преподносить нам новые причины страдания. Но психоанализ может помочь человеку перестать страдать из-за одних и тех же причин снова и снова…
Литература:
Кель, М. Р. Ресентимент. М.: Изд-во Горизонталь, 2026.
Шелер, М. Ресентимент в структуре моралей. СПб.: Наука, Университетская книга, 1999.
Lorusso, S. Entreprecariat: Everyone Is an Entrepreneur. Nobody Is Safe. Set Margins’, 2026.
Cohen, J. Losers. Peninsula Press, 2021.
Сведения о прозрачности подготовки материала: (1) ввиду своего жанра текст не проходил процедуру двойного слепого рецензирования; (2) редакционной подготовкой статьи занимались Иван Кудряшов и Алексей Кардаш; (3) при работе над текстом не использовались нейросети; (4) автор заявляет об отсутствии конфликта интересов.