Артем Морозов перевел текст Кристиана Жамбе об Альтюссере [1].
…со времен Платона философия падает внутри самой себя.
Луи Альтюссер, «Философия и стихийная философия ученых» [2]
Зачем сегодня читать Луи Альтюссера, если марксистско-ленинская теория, которой он посвятил свою жизнь, по всей видимости, была полностью опровергнута историей? Разве не принято повсеместно прославлять его былое величие, при том условии, что оно уже утратило свою актуальность? Как если бы утверждения философии можно было свести к ничтожеству мимолетных мнений, как если бы их достоверность исчерпывалась лишь их эмпирическими обоснованиями. Делается вид, будто биография философа решает вопрос о его философии. Биография: под ней здесь подразумевается распад советского государства, фальсификация практического марксизма и, для тех, кто не останавливается ни перед чем, стирание самого философа. Все ведут себя так, как будто бы Луи Альтюссер воплотил в микрокосме своей судьбы смертельные кризисы коммунистического макрокосма. Его судьбу «персонализируют» тем более, чем помещают ее в историю, чем теряют в потоке истории. Чтобы не объясняться с ним и чтобы — вместе с ним — не объясняться с Марксом. Здесь мы кратко пройдем обратный путь. Мы зададим этот простой, вполне законный в конце концов вопрос: что говорит о будущем нашей философии, о нашей действительной практике философии определение, которое Луи Альтюссер сформулировал для этой философии?
Существование «по праву», а не «по факту»
Если верно утверждение, что определение философии состоит в изложении ее сущности и основных атрибутов, то мы должны отметить, что Луи Альтюссер в своей аргументации ставит существование философии выше изложения ее сущности. Другими словами, он постоянно утверждает, что сущность философии заключается в ее существовании (подобно тому, как иные богословы утверждают, что Богу присуще существовать). Речь, разумеется, идет не о существовании по факту западных философий на протяжении двадцати четырех веков. Речь идет о существовании философской практики по праву, о ее необходимом существовании. Философия должна существовать: этот тезис уже вызывает полемику. Он противоречит двум распространенным в наше время представлениям. Первое из них гласит, что философия исчезнет вместе с закатом метафизики, после Ницше. Эта точка зрения была блестяще выражена Хайдеггером. Обязанность, которую философ не смог сохранить в своей серьезности, «вопрос о бытии», перейдет из его хрупких рук в руки поэта или грядущего «бога». Другое представление скорее вдохновлено историцизмом: каждая эпоха имеет свой стиль мышления, и наше время больше не будет знакомо с этим дискурсом, который не притязает на науку, технику или политику, но который поглотит онтологии и теологии, слугами которых он был. Вместо философии мы будем ждать различных специалистов по морали, гуманитарным наукам, коммуникации и т.д. Отметим, что замена философии той или иной из т.н. гуманитарных наук никогда не обходится без призыва к дополнительному духовному элементу: мораль, понимаемая теперь как дискурс, имеющая ценность сама по себе и для себя, этика прав человека, зависшая в вакууме мысли, структурированная двусмысленными заимствованиями из древних философий, будь то либеральной, кантианской, или просто из идеологического перевода собственнического и властного индивидуализма.
Для нас мощь подхода Альтюссера состоит в упорном стремлении к философии как таковой: давайте посмотрим, что заставляет ее жить и сопротивляться двойной опасности, о которой мы только что говорили.
Альтюссер хочет, чтобы борьба была конститутивной
Давайте рассмотрим последние философские положения Луи Альтюссера. «Философия, — пишет он, — формулирует тезисы, которые действительно касаются чувствительных моментов т.н. проблем „тотальности“. Но поскольку философия не является наукой и тем более наукой о Целом [Tout], она не дает решения этих проблем. Она действует иначе: формулируя тезисы, которые помогают проложить путь к верной постановке этих проблем» [3]. Кроме того, «в философии нет ничего радикально нового, поскольку старые тезисы, перенятые и переосмысленные, выживают и возрождаются в новой философии. Но и ничего никогда не решается окончательно» [4]. Наконец: «если философия выступает классовой борьбой в теории, если она в последней инстанции зависит от политики, то она, как философия, имеет политические следствия» [5]. Чтобы понять согласованность этих положений, проясним скрытый порядок, который они содержат. Во-первых, акт бытия философии сливается с классовой борьбой, с разделением и противоречием, которые оживляют любую детерминированную общественную формацию. Будучи следствием экономического разделения труда, классовая борьба действительно разворачивается только в политической сфере. Если Маркс, как и Аристотель, определяет реальных людей [les hommes réels] (а не «Человека» [“l’Homme”]) как политических существ, то это потому, что их существование не может избежать живого противоречия, которое поддерживает их отношения. Реальное есть противоречие, из которого возникают противоречивости: классы, интересы, мысли, вкусы, иллюзии, истины. Философия существует там, где противоречие формирует теории, «отражает себя», как говорит Маркс, в теориях. Отказавшись от терминологии теории отражения, Луи Альтюссер желает, чтобы борьба была конститутивной, а не просто-напросто отражалась в философии. Философия ближе всего к реальному, будучи мыслью этого реального, мыслью противоречия. А значит, философия никогда не бывает всецело «освободительной» или всецело «реакционной», поскольку «всякая философия всегда противоречива» [6]. Философия — реальная практика, в которой реальное как непреодолимое противоречие дает себя как мысль.
Следовательно, невозможно, чтобы философия имела «предметы», подобно науке. Философия не является наукой, поскольку она не говорит правду или ложь о том или ином предмете, выделенном из опыта. Возвращаясь к замечанию Платона в «Теэтете», Луи Альтюссер соглашается с тем, что философия неспособна решать эмпирические вопросы. В то время как Хайдеггер видит в этой неспособности сущность «того, что бесполезно и вызывает смех служанок» [7], марксистский теоретик признает сдвиг интересов разума. У ученого есть объекты, у философии есть ставки [enjeux]. Для Хайдеггера «бесполезность» философии связана с ее созерцательной позицией, для Луи Альтюссера она скорее является свойством эффективной практики. Философия, поскольку она умеет быть догматичной, может быть критичной: она разделяет, различает, выявляет «эпистемологические препятствия». Поэтому нельзя сказать, что Кант прав, когда утверждает, что взаимная причинность является априорной категорией рассудка. Тезис ничего не говорит о «рассудке», рассматриваемом как предмет естественных наук. Он не является таковым, он не принадлежит к истории последовательных предметов, в которых природа воплощается в научных проблемах. Ни одна наука не скажет, существуют ли чистые и априорные понятия. Неврология или химия здесь бессильны — не потому, что они слабы, а потому, что это их не интересует. Кантовский тезис, «догма» априори, имеет одну цель: утвердить всеобщий и основополагающий характер категорий рассудка и, как следствие, исключить из чистого представления всякое посягательство на эту всеобщность. Не существует нескольких типов трансцендентального. Мы видим последствия: не существует различных типов представлений, исключающих друг друга, и не существует нескольких чувственных пространств или нескольких априорных форм времени. Философская ставка кантовского тезиса — единство представления, «мира как представления». Такой тезис полемичен, его задача — трансисторическая.
Действительно, может случиться так, что вопрос о единстве представления вновь встанет на повестку дня; может случиться так, что всегда, вновь, в реальной борьбе, которую ведут одни мысли против других, в тесной связи с новыми историческими противоречиями, будет «верным» или «неверным», «справедливо» или «несправедливо» поддерживать этот тезис, делать из него догму, способную поддержать другие практики, политические, научные или юридические. Так вернется кантианская проблематика. Луи Альтюссер часто комментировал знаменитое выражение из «Немецкой идеологии»: философия не имеет истории. Сначала он хотел расшифровать в ней принадлежность философии, предшествовавшей диалектическому материализму, к сфере идеологии: так же как религиозная или моральная идеология не имеет иной истории, за исключением истории классовых интересов, которым она служит и которые косвенно выражает, так и философия рождается и умирает вместе с производственными отношениями, которые ее породили. Во-вторых, он интерпретировал эту формулу иначе. Философия не имеет истории, потому что она выступает тем самым противоречием, которое повторяется в историческом времени, структурным противоречием, развернутым в мысли подобно тому, как оно разворачивается в пространстве. Как и в конкретных конфликтах, ничего никогда не решается окончательно; в теории борьба никогда не прекращается: философия обладает «вечностью» того, что не является историзированной историей, а историей «историзирующей».
Мы охотно подражаем знаменитому спинозистскому противопоставлению природы природопроизведенной и природы природопроизводящей. Ибо в том, что касается философии, мысль Луи Альтюссера, как нам кажется, шла к все большей имманентности. Чтобы понять это, вернемся к великому повороту в этой мысли. Он произошел в 1968 году. До мая 1968 года, событий в Чехословакии, апогея китайской Культурной революции Луи Альтюссеру удалось «переломить палку» в одном направлении, которое теперь оказалось односторонним. Против философского разложения марксизма и сопутствующего ему политического ревизионизма Луи Альтюссер неустанно учил относительной автономии теоретической практики. По правде говоря, это уже было собственно политическим вмешательством философии в конкретную сферу. Кто сегодня не видит, насколько разрыв с идеологией нес в себе обещания: вернуть мышление к чистоте понятия, избежать тайны и двусмысленности академического мышления, утвердить фундаментальную склонность мышления выражаться в виде матемы, в полностью анализируемых положениях, в сложных тотальностях, чьи элементы всегда имели бы право быть выставленными напоказ?
«Континент-История» Маркса
Теория: это слово стало эмблемой. Не только для строгого собрания сложных и требовательных трудов, но и для целого поколения. «Теория Маркса всесильна, потому что она верна», — повторяли мы вместе с Лениным. Против увлечения метафорами и аналогиями, против господства мрака и его квёлых противников (академического рационализма): придать диалектическому разуму критическое могущество. Теория, в тени «Читать „Капитал“», означала: отбросить ложные понятия, такие как субъект (рассматриваемый как самосознание) и свобода (как свобода воли). Вернуться к модели, согласно которой само реальное, строгая цепочка детерминаций, навязывает истину. Так же как Галилей порвал с Аристотелем, а Фрейд — с психологией, Альтюссер показал нам, что Маркс создал «континент-Историю».
Теория: это означало, вопреки историцизму, притязающему на открытие преемства и целесообразности, восстановить истинную историю человечества, состоящую из поворотов и завоеваний, разрывов и откатов. Не эсхатологическое обещание окончательной свободы, а терпеливое открытие процесса, о котором вскоре Альтюссер скажет, что он не имеет субъекта. Следует повторить, что стирание субъекта было завоеванием. Ибо если сегодня мы можем вновь поставить вопрос о свободе и субъекте, то это потому, что Луи Альтюссер навсегда излечил нас от бреда, в котором терялись эти вопросы, сместив их. Мы больше не можем делать вид, будто субъект — это естественный индивид классических философий естественного права. Мы не можем делать вид, что свобода всегда сводится к безразличной воле этого индивида. Луи Альтюссер под лозунгом теории навсегда излечил нас от веры в гражданское общество, в заранее установленную гармонию воль. Возможно, именно в этом его и упрекают, но именно это будет мотивировать мои похвалы и, я хочу верить, похвалы всех моих «современников».
Однако «теоретическая практика» в своей относительной независимости могла бы превратиться в теорию, оторванную от практики, в «теоретизм» [théoricisme]. Два момента кажутся неоспоримыми: Луи Альтюссер был более чувствителен к событиям мая 68-го и китайской Культурной революции, чем об этом зачастую говорят. Кроме того, его глубокий спинозизм нашел в них повод сделать философию не детерминированной и относительно автономной практикой, а самой мыслью структуры, так как божественная субстанция обладает, согласно Спинозе, среди своих атрибутов, в которых выражается ее бесконечная сущность, мышлением. «Спасение» больше не могло обходиться без тел. Это показали политические события. А «обращение» Альтюссера к его последнему определению философии («классовая борьба в теории») подразумевает параллелизм протяженности и мышления. Диалектический материализм больше не был теорией теоретической практики, он стал выражением в мышления того, что выражалось в протяженности, в телах: политики. Так следует понимать это понятие у Луи Альтюссера: политика — не социальная связь под принуждением законов или потребностей, она также не есть трансцендентная инстанция или инстанция, подобная всем прочим инстанциям. Детерминируемая производственными отношениями, которые имманентны ее полю, политика является экономической политикой (Ленин) или реальной субстанцией истории.
Так же как Спиноза сделал природу ключевым словом в теории субстанции, Альтюссер сделал историю тотальностью всего, что выражается при наличии производства и воспроизводства. История и политика были анонимным субъектом, который оттеснял все остальные, а философия была бесконечным мышлением, чьи конечные формы были бы отдельными философиями, развитие которых всегда шло бы параллельно политическим выражениям: так как на карту поставлено то, что произойдет в протяжении.
Следует ли рассматривать субъект как бесконечную субстанцию Спинозы? Или же философия сегодня должна противостоять спинозизму? Вот вопрос, в котором Альтюссер оставляет нас уже наедине с самими собой. Утверждение им преобладания политики и философии в их вечности было противоположностью мифической вечности: это было настойчивым стремлением к философскому поиску. Луи Альтюссер столкнулся ради нас с вами с наитруднейшим из вопросов: какая связь существует между мышлением и протяженностью? Все остальное — лишь болтовня. Тела хотят выразить бесконечность, а мысли должны умереть, высказав эту истину. Теория не бессмертна, потому что она верна.
[1] Перевод с французского Артема Морозова по изданию: Jambet C. Pour Louis Althusser // Revue des deux mondes. Janvier 1991. P. 103–110.
[2] Приведем контекст эпиграфа: «…со времен Фалеса и Платона философия и философы „падают в колодцы“. Комичность падения. Но есть и кое-что еще лучше! Ибо со времен Платона философия падает внутри самой себя. Падение второй степени: в философской теории „падения“. Проще говоря: философ пытается изнутри своей философии „спуститься“ с небес идей, дабы вернуться к материальной реальности, он пытается „спуститься“ со своей теории, чтобы вернуться к практике. Падение „контролируемое“, но все же падение. Зная, что он падает, он пытается „удержаться“ в теории падения (нисходящая диалектика и т.д.), но все равно „падает“! Двойное падение. Двойная комичность» (Althusser L. Philosophie et philosophie spontanée des savants. P.: Maspero, 1967. P. 17). — Прим. пер.
[3] Ibid. P. 24.
[4] Idem. Réponse à ]ohn Lewis. P.: Maspero, 1973. P. 60. (Имеющийся в интернете перевод «Ответа Джона Льюису» Альтюссера, к сожалению, выполнен с английского языка, так что я предоставил свой перевод цитат. — Прим. пер.)
[5] Ibid. P. 38.
[6] Ibid. P. 45.
[7] Heidegger M. Die Frage nach dem Ding. Zu Kants Lehre von der transzendentalen Grundsätzen [GA 41]. Tübingen: Max Niemeyer, 1962. S. 3.