Предисловие переводчика
Издательство Zer0 Books переиздаёт книгу теоретика и критика акселерационизма Бенджамина Нойса 2014 года Malign Velocities: Accelerationism and Capitalism (что можно перевести как «Дурные скорости: акселерационизм и капитализм»). В книге рассказывается о том, что такое акселерация, каковы её теоретические и практические основания и к чему такое ускорение приводит. Несмотря на критический тон, эта книга послужила основой для других, более радикальных текстов, манифестов и практик, в которые мутировал акселерационизм за эти 11 лет. Перед вами — перевод отрывка из нового предисловия к книге, в котором Нойс описывает генеалогию футуризма и акселерационизма, а также призывает рассматривать падение левого и подъём правого акселерационизма как симптом важных траекторий будущего. Необходимость понять технологию (и особенно — контроль над ней), её социально-политические взаимосвязи, критика технофобии без ухода в технофилию, переосмысление роли Ницше в конструировании эгалитарной политики и не-метафизическое мышление, по мнению Нойса, являются важными чертами акселерационизма, которые продолжают влиять на современность. Стоит добавить, что вопросы о существовании множественных будущих, указание на неразрывную связь техники и человека, акцент на месте человеческого и не-человеческого внутри сетей и за их пределами и, в конечном счёте, вопрос о технике как важнейший вопрос настоящего времени — это проблематика, с которой акселерационизм продолжает сталкиваться и по сей день.
***
Зачем пинать труп акселерационизма? Спустя более десяти лет с тех пор, как я впервые ввёл этот термин, он, кажется, исчез или был вытеснен более насущными дебатами. Если акселерационизм можно определить как культурное движение, выступающее за принятие технологий и абстрактного мышления, чтобы прорваться к посткапиталистическому будущему, то может показаться, что акселерационистов почти не осталось. Не рискованно ли, особенно для такого критика акселерационизма, как я, поддерживать жизнь в том, что по праву должно быть давно мертво? Это правда, что страсти, вызванные акселерационистстким моментом, угасли, и те остатки былого движения, которое существовало особенно ярко внутри левого политического фланга, теперь принимают более трезвые и сдержанные формы. Если акселерационизм — это авангардное движение, в том же духе, что и футуризм, то, как и многие из этих движений, он, похоже, исчерпал себя. Об этом не обязательно сожалеть, даже тем, кто его принял. Итальянские футуристы рассматривали своё движение скорости как нечто, что должно неумолимо устареть под натиском высвобожденных ими сил. С совершенно иной культурной и политической точки зрения, Ги Дебор, лидер ситуационистов в 1960-х и 1970-х годах, считал, что роль авангарда — исчезнуть, как только его миссия будет выполнена. Сторонник акселерационизма мог бы даже возразить, что акселерационизм достиг своих целей, поставив в центр дебаты о технологиях и изменениях, и теперь может с честью покинуть поле боя.
Слухи о кончине акселерационизма были преувеличены. В эпоху, столь приверженную готической метафоре, мы могли бы также добавить, что акселерационизм, если и мёртв, то остаётся призраком, витающим над культурным ландшафтом. Вопросы, касающиеся роли технологий в нашей культуре и их связи с политическими изменениями, никуда не делись. Недавние дебаты о больших языковых моделях (LLM) и искусственном интеллекте (ИИ) показывают, насколько актуальными остаются вопросы замены людей машинами и контроля над технологиями, и каким образом они будут продолжаться. Если акселерационизм был первым движением мысли в эпоху социальных сетей, то эта эпоха не закончилась. Акселерационизм изначально процветал в пространстве блогосферы, будучи предметом более объёмных дискуссий, и в Twitter (теперь X), где форма этих дебатов была сокращённой и острой. Сегодня в социальных сетях всё больше доминируют боты, мемы, ИИ и монетизация. Упадок различных онлайн-платформ лишил эти виртуальные пространства части их утопического заряда, оставив после себя более разреженную и язвительную сцену.
Это по-прежнему ставит вопрос о том, как нам следует взаимодействовать с технологиями, их потенциалом и опасностями (даже если эти опасности, похоже, не дают особых шансов обернуться спасением). Хотя акселерационизм, возможно, и угас как движение, вместе с платформами, от которых он зависел, само это угасание поднимает вопросы. Мы можем, конечно, соотнести корпоративное доминирование онлайн-пространств с рядом знакомых имён (Google, Amazon, Netflix и т.д.). «Дзайбацу» из киберпанковских романов Уильяма Гибсона о «Муравейнике» (Sprawl) — огромные, возможно, даже разумные, мегакорпорации — безусловно, с нами. В то же время, государственные агенты и институции никуда не делись, как и всё более автоматизированное пространство ботов и эмерджентного ИИ в форме больших языковых моделей. Конечно, по оценкам ещё в начале 2010-х годов 90% всего ежедневного трафика электронной почты составлял спам — предтеча некоторых форм современного ИИ. Пространство интернета было и остаётся, по-своему, пространством непрекращающейся войны и кризиса, и размышление об этом — жизненно важная задача.
«Последние десять лет или около того были не такими уж странными, как могло бы показаться на первый взгляд. За видимостью радикальных перемен и переменой позиций и идей было больше преемственности, чем мы себе представляли».
Я бы предположил, что неспособность акселерационизма сохраниться до нашего времени говорит о некотором недостатке его критического взаимодействия с технологиями. Хотя он был прав, поднимая вопросы о технофобии некоторых левых и общества в целом, пришедшая на смену технофилия была в значительной степени просто инверсией этой ситуации. Эту мысль с сокрушительной силой высказали Харрисон Фласс и Лэндон Фрим в своей книге «Прометей и Гея» (Prometheus and Gaia, 2022). В этой книге отмечалось совпадение противоположностей между акселерационизмом и его критиками, такими как Бруно Латур, который принял, казалось бы, альтернативное мышление о Гее и Земле. Фласс и Фрим утверждали, что общим между этими мировоззрениями были иррационалистические приверженности, включая принятие мифа как способа конституирования нашего мышления. Мышление о технологии оставалось затуманенным этим мифическим способом. Возможно, тот вид вопрошания, который акселерационизм по крайней мере начал, должен был быть высказан и он всё ещё остаётся актуальным, даже если способы, которыми эта критика высказывалась, не оказались долговечными.
Что же произошло с акселерационизмом с тех пор и до настоящего времени? Если акселерационизм исчез или мутировал, может ли краткая реконструкция последних десяти или около того лет помочь нам сориентироваться? Между первым акселерационистским манифестом (2013), первым изданием моей книги «Дурные скорости» (Malign Velocities, 2014) и настоящим моментом была целая череда манифестов, часто вдохновлённых акселерационизмом. Первоначальным вдохновением, и с претензией на то, чтобы быть первым акселерационистским манифестом, был «Манифест философии» Алена Бадью (Manifesto for Philosophy, 1989). В этом тексте Бадью уже настаивал на необходимости философии, на потребности в абстрактной математической форме для мысли и делал забавные выпады в адрес фальшивых воззваний Хайдеггера к крестьянам и Шварцвальду. Оказалось, что, несмотря на принятие Бадью высоких технологий, его способ мышления оставался в большом долгу перед Хайдеггером. Однако именно полемический задор Бадью, его принятие философии и этот про-технологический уклон оказались по итогу влиятельными. Настала короткая эра манифестов и, конечно, анти-манифестов, по мере того как битва за акселерационизм разрасталась и усиливалась.
Это не просто насмешка. Манифест был не только формой, способствующей сокращению концентрации внимания, но и отражал желание вырваться из иератического, медлительного и часто мистифицирующего языка предыдущей теории (особенно той, что известна как постструктурализм). Поворот Бадью против языка и его настаивание на математике также повлияли на это желание действительно говорить и делать что-то, а не говорить о говорении и делании. Дерридианская тенденция начинать каждую дискуссию с размышления о началах и названиях стала казаться самой изощрённой тактикой затягивания мысли. Тем не менее, краткая и агрессивная форма манифеста могла многое оставить на усмотрение читателя. Частью первоначальной цели «Дурных скоростей» был поиск истории и контекста для различных форм акселерационистского жеста. Идеи, как говорил Мао, не падают с неба, а возникают из социальной практики. Удары молний манифестов, запускаемых с Олимпа социальных сетей, могли заряжать энергией, но также и обессиливать. Зыбкая почва, догадки об авторстве, различные коллективы, которые могли быть, а могли и не быть коллективами, анафемы и осуждения привели к лихорадочному и часто запутанному ландшафту.
Одной из характеристик этого периода было нетерпение по отношению к предыдущим и существующим способам мышления, за некоторыми исключениями (как Бадью). Это было так не только в отношении акселерационистского осуждения «народной политики» (folk politics), которое утверждало, что существующая левая политика привязана к человеку, сообществу, природе и пределам. У нас также было спекулятивно-реалистическое неприятие корреляционизма, согласно которому вся предыдущая мысль была зациклена на отношении человека к нечеловеческому и поэтому не могла получить доступ к «великому внешнему» (great outdoors) реальности. Коммунизаторы утверждали, что в левой политике доминировал программатизм, в котором левые пытались разработать программы, чтобы вести рабочих, вместо того, чтобы следовать за растворением идентичности рабочего. Ещё один более свежий пример — атака афро-пессимистов на предыдущие радикализмы за «анти-чёрнокожесть», за игнорирование структурирующей роли рабства для общества и мышления.
Ирония заключалась в том, что это мышление больше всего напоминало хайдеггерианскую (и дерридианскую) попытку мыслить по ту сторону завершения (closure) метафизики. Хотя Хайдеггер, возможно, и ошибался в отношении технологии, которую он считал конечной формой метафизики, он, по-видимому, был прав, отвергая обширные пласты мысли как метафизические. Можно было играть в игру: кто был последним метафизиком? Был ли это Ницше с его волей-к-власти, как говорил Хайдеггер? Как насчёт Антонена Арто и его исчерпания присутствия в собственном безумии, как предложил бы Деррида? Деррида мог также подразумевать, что сам Хайдеггер пал жертвой этого способа мышления. Хотя движения 2010-х годов стремились извлечь себя из этих (как они считали) стерильных дебатов, ирония в том, что они повторяли их в новых формах.
В этом пламени прошлого было несколько крупных выживших, в частности Ницше и Делёз. Хотя я отмечал влияние обоих в «Дурных скоростях», я особенно недооценил влияние Ницше. Ницше не только придал акселерационистам агрессивный тон, но и антибуржуазную культурную политику, антагонизм к метафизике и принятие мифа и определённой эстетики. С момента публикации на английском языке книги Доменико Лосурдо «Ницше, аристократический бунтарь» (Nietzsche, the Aristocratic Rebel, 2020) и переиздания «Разрушения разума» Георга Лукача (The Destruction of Reason, 2021) мы получили ценные ресурсы для критики Ницше. Проблема не просто в эксплицитной политике Ницше, которая является политикой аристократического бунтаря, но и в том, как в его мышлении доминирует политическое и фрагментация разума во имя контингентности. Именно эту метафизическую атаку на разум необходимо рассмотреть и дать на неё ответ.
С точки зрения акселерационизма, это не только проблема правого и реакционного акселерационизма, воплощённого в фигуре Ника Ланда — «нашего Ницше», по словам Марка Фишера. Правый и реакционный акселерационизм с радостью принимает ницшеанский аристократический радикализм и его политику каст, отбора и уничтожения (аннигиляции). Проблема в том, что левые акселерационистские позиции также скомпрометированы ницшеанскими иррационалистическими приверженностями. Это нежелательное сочетание, как говорил Лукач, левой этики с правой эпистемологией. Я должен также добавить, что эта критика Ницше повлияла и на мою собственную работу, которая была уязвима в своём принятии ницшеанской политизации, зависящей от воли и выбора. Некоторые фигуры, связанные с акселерационизмом, пусть даже на периферии, пошли в другом направлении — к разуму и к Гегелю. Это, казалось бы, противоречит моему анализу. Эта тенденция, однако, всё ещё экзистенциальна в подчёркивании выбора и ницшеанская в подчёркивании воли. Её излюбленная отсылка — на якобы не-метафизического Гегеля, и один из таких ведущих гегельянских отсылаторов, Роберт Б. Пиппин, недавно совершил поворот в сторону Хайдеггера.
Возможно, всё это говорит о том, что последние десять лет или около того были не такими уж странными, как могло показаться на первый взгляд. За видимостью радикальных перемен и сменой позиций и идей было больше преемственности, чем мы себе представляли. Как я уже предполагал, Делёз, один из самых влиятельных концептуализаторов акселерационизма (вместе с Гваттари), остаётся очень влиятельным, и Ницше также сохраняет своё влияние. Акцент постструктуралистских мыслителей на языке и медиации, возможно, и ослаб, но приверженность фрагментированной материальности хаотической и нестабильной инаковости (alterity) остаётся. То, что мы могли бы назвать основными философскими или метафизическими приверженностями (даже если они выдаются за анти-метафизику), существенно не изменились.
Внешние проявления, конечно, имеют значение. На акселерационизм всё реже и реже ссылаются как на позицию в дебатах. Его более редкие появления теперь, похоже, возникают среди тех, кто находится на крайне правом фланге и предпринимает насильственные действия. Они используют акселерационизм для обозначения ускорения конфликта путём атак на пространства гибридности и убеждений, которые противоречат расистским желаниям очищения. В этом случае акселерационизм больше похож на «стратегию напряжённости» в Италии 1970-х годов, когда крайне правые акторы пытались совершать насильственные действия, которые дестабилизировали бы существующий порядок и способствовали бы авторитарным решениям. Это также действия «волков-одиночек», в которых идеология функционирует скорее как ярлык или даже мем, с которым индивид себя идентифицирует. Мы снова видим влияние социальных сетей: эти крайне правые акторы используют манифесты, прямые трансляции и мемы для оправдания и распространения своей идеологии. Акселерационист в данном случае — это дурной инфлюенсер.
Также недавно акселерационизм снова появился на высших уровнях корпоративного мира в виде «эффективного акселерационизма» (e/acc). Теперь цель состоит в том, чтобы использовать технологии для поддержания и распространения человеческого сознания (или того, что его заменит) по всей Вселенной. Заимствуя идеи у Ника Ланда и из научной фантастики, e/acc хочет добиться дерегулируемого развития технологий, особенно искусственного интеллекта, чтобы позволить нам превзойти то, что Уильям Гибсон назвал «тем самым мясом». Здесь мы видим, что акселерационизм сливается с капиталистическим рынком, а антиутопическое представление о корпорациях как о зарождающихся разумных существах, встречающееся у Гибсона, разворачивается в обещание радикально нового будущего.
В обоих этих случаях мы видим силу и стойкость правого акселерационизма. Хотя итальянский футуризм был гетерогенным движением, с его ницшеанскими, анархистскими и протофашистскими тенденциями, он может служить спасительным предупреждением о судьбе движения акселерационизма. Мы можем указать на то, что футуризм был культурным движением, подверженным различным влияниям, таким как более левый русский футуризм. Это разнообразие, однако, скрывает центральные приверженности эстетической политике мифа, которая превращает технологию из социальной реальности в мифическую силу. Необходимость понять технологию, и особенно контроль над технологией (то, что раньше называлось контролем над средствами производства), рискует исчезнуть в движении, которое предлагает лишь псевдо-решение в виде слияния с технологией.
Во многих отношениях акселерационизм был сознательной попыткой заново изобрести авангардное движение в то время, когда такие движения считались невозможными. Он также отводил центральную роль Ницше, за его политику воли и мифа, точно так же, как это делали те самые первые авангарды. Восприятие акселерационизма художниками, осуждаемое многими мыслителями-акселерационистами, также поддерживает эту идею акселерационизма как более широкого культурного движения. Это не отрицает роли идей или возможности недопонимания, а скорее настаивает на том, что эти идеи и недопонимания развились из двусмысленностей и напряжений самого акселерационизма. «Дурные скорости» были и остаются попыткой ухватить некоторые из этих двусмысленностей и напряжений как исторически, так и в их повторном возрождении.
Проанализировать и понять акселерационизм — значит понять что-то из того, что происходило в последние десять или около того лет. Можно сказать, что это было очень ограниченное движение, неизвестное большей части человечества — едва заметный всплеск по сравнению со всеми реальными проблемами и силами, формировавшими эти годы. В этом будет своя правда, но то, как акселерационизм воспроизводил прошлые жесты, а также обещал новые утопические технологические будущие для эпохи социальных сетей, всё ещё кажется мне показательным. Он представлял собой нечто, имеющее корни в реальных силах, работе и их идеологического выражения в этот период. Если нам нужно, как предлагал Гегель, постичь собственное время в мысли, это включает в себя постижение того, где, по нашему мнению, оно сбилось с пути. Вот почему я всё ещё считаю, что стоит проследить дурные скорости акселерационизма и его мутации.
Repeater/Zer0 books, 29 октября 2025 г.